За дверью поджидают призраки: Драма семьи в послевоенной Германии

Дети всего этого «молчаливого поколения» были охвачены смутным ощущением, что с их родителями что-то не так. Какие-то тени маячили за стеклянной дверью, которую было запрещено открывать. Десятилетиями в семьях жила недоговоренность и влияла на жизнь и молодых, и старых. [...] Только повзрослев и по-иному взглянув на то, что изо дня в день происходило в их семьях, молодые люди смогли задать вопросы, недоступные им в возрасте пяти, десяти или даже пятнадцати лет.

После окончания войны многие скрывали в душах правду, которой не хотели ни с кем делиться. Им пришлось пережить гибель собственного мира, и уже это они считали достаточным наказанием. Им не хотелось выглядеть виноватыми во всём этом в глазах своих детей. Эти люди решили молчать. Лишь иногда из океана вытесняемого выступали небольшие вершины айсберга.

«Персильшайн» (нем. Persilschein) — немецкая идиома, буквально означающая «свидетельство Persil» (по названию марки стирального порошка). Термин восходит к периоду денацификации Германии. Для немца получить Persilschein означало получить свидетельство о том, что у него чистое политическое прошлое. Подозреваемые в нацистских преступлениях могли быть оправданы по ходатайствам других лиц, в идеале жертв или бывших противников нацистского режима.

Отношение немецкой медицины к психологическим проблемам людей, вернувшихся с войны, создало собирательный образ «невротика-пенсионера», чьи истинные или воображаемые страдания должны были обеспечивать ему пенсию жертвы войны: слабак тот, кто не смог избавиться от ужаса пережитого.

В немецкой психиатрии господствовала доктрина, согласно которой ни война, ни плен не могли быть причиной душевных расстройств. Считалось, что в основе душевного расстройства пациента всегда лежат органические или врождённые нарушения. Человеческая душа, таким образом, способна выдержать любое бремя. И значит, даже такие ужасные события и переживания, как рукопашный бой, массовые расстрелы, страх смерти, убийства ни в чём не повинных людей, ничего не могли изменить.

Но они были не просто очевидцами. В России он получил приказ расстрелять партизан. Молодые парни, обычные ребята. Потом было его собственное ранение, осколок противотанковой гранаты раздробил ему лопатку. И наконец кошмар концлагеря, где заключённые один за другим умирали у него на глазах от сыпного тифа. Очень немногие из них были солдатами, в основном гражданские — старики и старухи, дети и совсем младенцы. Он сознательно заразился от мертвеца сыпным тифом, потому что не хотел больше жить.

Соотношение сил в браке изменилось в пользу женщин, которые окрепли в служении семье, в то время как большинство мужчин на войне были вовсе не героями, а пушечным мясом.

Лобовая атака правых на учреждения послевоенной демократии выявила в новом обществе и самое лучшее, и самое худшее. Враги нового общества из правого лагеря заблуждались, когда воображали, что уже находятся на пути к повторному захвату власти. Новый государственный порядок не был просто фасадом. Лишь небольшая часть населения жаждала вернуться к условиям диктатуры. Большинство немцев испытывали отвращение к деяниям нацистов и вступали в борьбу с ними с помощью правового государства.