Цитаты из книги Жажда. Книга сестер

Огромная разница между мной и отцом в том, что он есть любовь, а я люблю. Бог говорит, что любовь – это для всех. А я, любящий, прекрасно вижу, что невозможно любить всех одинаково. Это вопрос дыхания.

Если вы любите своих мертвых, доверяйте им настолько, чтобы любить их молчание.

после смерти уже не испытываешь ни сожаления, ни одобрения по поводу своих действий или бездействия. видишь свою жизнь как произведение искусства

...ни одно распятие не получит подобного отклика. Отец избрал на эту роль меня. Это ошибка, это чудовищно, но это станет одной из самых потрясающих историй во все времена. Ее назовут Страстями Христовыми.<...>Отец не зря назначил меня на эту роль. Я для нее подхожу. Во мне было довольно слепоты, чтобы настолько обмануться, во мне было довольно любви, чтобы простить себя, и довольно гордости, чтобы не склонить головы.

Кто‑нибудь возразит, что если добро окрестили именем Бога, то и зло окрестят неизбежно. С чего вы взяли, что Бог – это добро? Разве я похож на добро? Разве отец, придумавший то, что я принял, годится на эту роль? Да он на нее и не претендует. Он хочет быть любовью. Любовь – не добро. В чем‑то они пересекаются, и то не всегда.

У отца, никогда не внимавшего моим мольбам, есть странная манера являть мне, как бы это сказать, не свое участие и уж тем более не сострадание – мне сейчас приходит в голову только одно слово: свое существование.

Когда прописную истину изрекают впервые, она впечатляет.

Загадка зла – сущий пустяк в сравнении с загадкой посредственности.

Мои родители не были влюблены друг в друга, но очень друг друга любили.

С Иудой постоянно приходилось все начинать с нуля. Он бы разочаровал кого угодно, он не раз разочаровывал меня.

Любить его было сродни вызову, и оттого я любил его еще больше. Не потому, что мне нравится трудная любовь, наоборот, но потому, что с ним этот излишек был необходим.

Если бы я общался только с остальными учениками, я бы, наверное, забыл, что пришел в мир ради таких, как Иуда, – ходячих проблем, тех, кто всем мешает, тех, про кого Симон говорит “как кость в горле”.

Когда прописную истину изрекают впервые, она впечатляет.

Это так просто, что обречено на провал. Избыток простоты перекрывает понимание.

Люди с чересчур раздутым “я” не влюбляются: отсутствие выбора для них невыносимо. Они сходятся с человеком, которого выбрали. Это не любовь.

На самом деле я промолчал, потому что хотел сказать слишком много.

Ее волновал вопрос, как перейти от знания к действию.
.

Взрослые владеют истиной и умеют успокаивать детей.

Один азиатский мудрец учит, что надежда и страх – лицо и изнанка одного и того же чувства, а потому нужно отказаться от них обоих.

Когда я был моложе, я радовался своему избранничеству. Теперь во мне больше нет этого голода, я утолил его. Мне больше нравится тихая безликость, то, что напрасно именуют заурядностью. Нет ничего более невероятного, чем обычная жизнь. Люблю повседневные заботы. Их повторение делает глубже дневные и ночные восторги: есть хлеб прямо из печи, ходить босиком по еще росистой земле, дышать полной грудью, ложиться рядом с любимой женщиной – можно ли желать чего‑то иного?

Мать тоже гораздо лучше меня. Зло ей настолько чуждо, что она не узнает его, когда встречает. Завидую ее неведению. Мне зло не чуждо. Чтобы распознать его в другом, мне обязательно нужно было носить его в себе.

За тридцать три года жизни я убедился, что воплощение есть величайший успех моего отца. Чтобы бестелесной силе пришла мысль изобрести тело – это гениально до невероятия.

Как мог творец не поразиться своему творению, последствий которого он не понимал?

Хочется сказать, что потому‑то он меня и породил, но это неправда.