Надрываясь, я мечтаю, как тихо и мирно буду отдыхать на скамейке. Усевшись же на нее, теряю покой и высматриваю новое дело.

"Всё, что бы я прежде ни думала и ни делала - или почти всё, - просто худое подражание. За меня делали и думали другие. Мне следовало только подражать".

Никак не может человек бросить эту привычку — грезить наяву.

Я всегда больше всего любила осень, хоть никогда не чувствовала себя осенью особенно хорошо. Днем — постоянная усталость и нервозность, ночью — часами беспокойная полудрема и навязчивые путаные сны.

Тот день помню хорошо. Вижу блестящие паутинки в дрожащем золотисто-зеленом воздухе между деревьев, около хлева, под елями. Все стало по-новому глубоким и ясным, мне хотелось просидеть целый день, глядя перед собой.

Она приучилась отвечать, если я заговариваю с ней. Не уходи сегодня ночью, говорю я, в лесу филин и лиса, а со мной тепло и безопасно. М-р-р, м-р-р мяу, отвечает она, должно быть, это значит: ну, человеческая женщина, посмотрим, не хочу решать заранее. И вскоре встает, выгибает спинку, дважды потягивается, спрыгивает со стола, скользит к выходу и беззвучно растворяется в сумерках. А потом и я усну тихим сном, в котором шумят ели да журчит вода в колодце.

Я больше не чувствую, как было замечательно, я просто это знаю. Разница страшная.

Стена — загадка, я же ни за что не отступлю перед неразгаданной загадкой.

Когда я буду умирать, рядом не будет никого. Никто не будет касаться меня, глазеть и закрывать горячими живыми пальцами мои ледяные веки. У моего смертного одра не будут шушукаться и перешептываться, никто не станет вливать мне сквозь зубы последнее горькое лекарство.

... собаке хозяин необходим. Собака без хозяина-несчастнейшее на свете существо, даже самый скверный человек вызывает у своей собаки восхищение.

Только теперь, когда людей больше нет, вещи показывают свое истинное жалкое лицо. А тогда из них делали идолов, а не предметы обихода.

Иногда я отдавала себе абсолютно ясный отчет в собственном состоянии и в состоянии всего нашего мира, но не могла тем не менее вырваться из скверной этой жизни. Скука, часто нападавшая на меня, была скукой скромного любителя роз на машиностроительном конгрессе.

Я никогда не рушила муравейников. К маленьким роботам относилась со смесью восхищения, ужаса и сочувствия. Разумеется, только потому, что смотрела на них с человеческой точки зрения. Какому-нибудь огромному сверхмуравью мои дела тоже наверняка показались бы в высшей степени загадочными и странными.

Если я иногда и испытывала глухое беспокойство, так только оттого, что все так хорошо.

Я – плохой робот, все еще человек, думающий и чувствующий, ни от того, ни от другого мне не отучиться.

Научиться этому заново нельзя, я ведь больше не ребенок и не могу чувствовать, как он, но одиночество помогло мне еще раз: не прибегая к помощи памяти или сознания, увидеть на миг сияющий ореол жизни. Похоже, что животные до самой смерти живут в мире ужаса и восторга. Бежать они не могут и вынуждены терпеть действительность до самого конца.

Люди всегда играли в свои игры, и почти всегда это кончалось плохо.

Я человек, и мне принадлежит честь понимать это, хотя я ничего не могу изменить. Если вдуматься, сомнительный подарок природы.