Петербургские зимы

Яркие  моменты жизни человека, принесшие сильные эмоции, становятся воспоминаниями. В своей книге, Г. Иванов делится с читателем памятными встречами и фрагментами общения с людьми, творцами Серебряного века. Особого периода в русской поэзии.
Начало 20 века ,с  общественными волнениями, тревогами, предчувствиями новизны, а в дальнейшем и кардинальным изменением действительности, с крушением традиций, насильственными преобразованиями общества , на  талантливых людей производят неизгладимое впечатление.
Что конечно отражается в их творчестве. Зарождаются новые направления во всех видах искусства.  Брошен вызов классическим стилям,наступило время нового созидания. Художники,музыканты,поэты герои небольшой книги воспоминаний Г..Иванова.
Мелькают знакомые фамилии Кузмин  В. Иванов,Ф. Сологуб А.Блок, С.Есенин ...
Со всеми, на какое то время ,судьба сводила автора. Поражает  максимальная "концентрация" талантов.Автор  описывает богемные нравы, эмоциональный накал творцов, близкий к безумию,дает зарисовки характеров современников,
приводит их строки стихов...

..."О страшном мире, о бессмысленности жизни. О том, что любви нет. О том, что на всем, даже на этих окурках, затоптанных на кабацком полу, как луч, отражена любовь…"

Заметки об А.Ахматовой,  А.Блоке,
О. Мандельштаме  проникнуты внутренним расположением автора.
Я поклонница А.Ахматовой и Н.Гумилева, строки о них были
наиболее интересны.
В России особенное отношение к  литературе и  поэзии.
Только здесь, компания литераторов  может зимней ночью отправиться из Петербурга в  Царское Село,и застать на любимой скамье Анненского,его поклонника,читающего стихи поэта.
В данной книге очаровала искренность автора.С каким уважением и любовью он вспомнил о друзьях и коллегах.
Ах, вот, здорово было бы,услышать авторское чтение стихов.
Г.Иванов слышал.

.

Карнавальный вихрь несущейся к гибели империи закружил талантливых поэтов и не очень, сталкивая их друг с другом и с суровой действительностью...

Для кого-то это время было страшным, «последним»; для кого-то – только началом жизни, началом творческого расцвета, началом успеха – и потому позже превратилось не в правдивые, но мрачные воспоминания, а в миражи, сны, творческое переосмысление действительности. И даже если «Петербургские зимы» нельзя было воспринимать на веру, как документальное произведение (впрочем, и мемуарная литература нередко грешит неточностями или предвзятым отношением к тому или иному герою воспоминания), то все-таки это одно из лучших произведений, передающих АТМОСФЕРУ «тонущего» Петербурга... Зарисовать легкими и стремительными штрихами тот или иной портрет, то или иное общество, собрание, кружок, показать (не знаю уж, умышленно или так получилось) неизбежность гибели лучших представителей этого мира Г.Иванову прекрасно удалось...

Некоторые страницы – это действительно скорее сны, раздумья, чем воспоминания: поэт пишет их спустя длительное время, пережив сильные жизненные перемены, повзрослев (мне все время хотелось высчитывать, сколько лет пролегло между тем юным Г.Ивановым, которого мы встречаем на страницах «Петербургских зим» и автором, в другой стране, практически в другой жизни, создающим образ самого себя для читателя (умышленно или нет – это уже другой вопрос)).

Интерес представляет также и сама точка зрения Г.Иванова на того или иного поэта – нельзя отрицать ее своеобразия. И это добавляет какие-то новые черты к уже сложившимся в моем читательском восприятии образам поэтов...

Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестает
задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя
сознание, он идет на дно, улыбаясь.
К 1920-му году Петербург тонул уже почти блаженно.
Голода боялись, пока он не установился "всерьез и надолго". Тогда его
перестали замечать. Перестали замечать и расстрелы.
-- Ну, как вы дошли вчера, после балета?..
-- Ничего, спасибо. Шубы не сняли. Пришлось, впрочем, померзнуть с
полчаса на дворе. Был обыск в восьмом номере. Пока не кончили, -- не пускали
на лестницу.
-- Взяли кого-нибудь?
-- Молодого Перфильева и еще студента какого-то, у них ночевал.
-- Расстреляют, должно быть?
-- Должно быть...
-- А Спесивцева была восхитительна.
-- Да, но до Карсавиной ей далеко.
-- Ну, Петр Петрович, заходите к нам...
Два обывателя встретились, заговорили о житейских мелочах и разошлись.
Балет... шуба... молодого Перфильева и еще студента... А у нас, в
кооперативе, выдавали сегодня селедку... Расстреляют, должно быть...
Два гражданина Северной Коммуны мирно беседуют об обыденном.

Иванов - мистик и сказочник.

Правда перемежается с вымыслом. Но это ведь так подходит мрачным годам начала двадцатого века.

Проглотила за вечер.

Сугубо личные воспоминания, душевно-откровенные, но с которыми захотел поделиться автор (или почитатели?), получились у Георгия Иванова. О таких, как он сам, но более известных, чем он, - на страницах мемуарных.
Неведомые факты из жизни поэтов Серебряного века подчас пугают, удивляют; беседы-исповеди с ними приближают поэтов к читателям; жизнь богемы в сложнейшую эпоху и сочувственно настораживает и оставляет равнодушным в одночасье.
Воспоминания "и Февраля, и Октября" особенно атмосферны, впечатляющие, а страницы о Блоке незабываемы.
В целом, книга весьма познавательна на неофициальном уровне биографических деталей жизни многих поэтов. Интересна будет библиографам, любителям и ценителям поэзии Серебряного века.

Просто деваться некуда от упоминаний о неточностях и небрежностях Иванова. А мне вот сдаётся наоборот: воспоминания, попытки воссоздать эпоху не могут быть точными и дотошно проверенными с информацией в руках. Тем более воспоминания поэта о поэтах. Исследователи быстро исправили неточности, но суть осталась неизменной: у нас в руках - блестящая, полная жизни книга, сама лоскутность которой делает её увлекательной. Хотя, я бы не назвал книгу лоскутной - отступления прекрасно служат для воссоздания картины времени (вспомните главу про Есенина, где Иванов описывает дома возле "Англетера"), основные фигуры и идеи выражены ярко и профессионально, и главное - книга написана с великим пиететом к Поэзии. Иванов переплетает иронию - юмор - идеи - богемную жизнь - пафос так умело, что диву даёшься. И если он недостоверен, то это - правильная недостоверность, живая и захватывающая: смотрю, практически все авторы рецензий ощутили на себе обаяние книги и желание глубже погрузиться в Серебряный век. Q.E.D.

Это книга, у которой нет ни начала, ни конца. По сути, сборник хаотических воспоминаний Георгия Иванова о литературной среде, в которой он вращался в 1911-1920 годах: об Ахматовой и Гумилеве, Есенине и Блоке, Мандельштаме и Вячеславе Иванове... Список довольно большой – даже слишком, на мой взгляд – для такой небольшой книги. И в этом ее главный недостаток: все эти люди, по большей части, так и остались списком имен, и что там о них говорил Георгий Иванов, хоть убейте не помню. А ведь прошло всего часов восемь.

Запомнился почему-то очерк о смерти Блока и Гумилева: то ли потому что нравятся стихи первого, то ли потому что он был ближе к концу.

Книга довольно субъективна, что вытекает из жанра, и автор, более того, берет на себя смелость говорить голосом своих современников, обличая его в прямую речь.

Понравился язык. Георгий Иванов не растекается мыслью по древу, а умеет подобрать удивительно точные слова – мастерство поэта?

Мне кажется, Серебряный век нужно изучать по таким книгам. Здесь герои - живые люди, известные всем и знакомые немногим. Калейдоскоп имен (Николай Гумилев, Игорь Северянин, Анна Ахматова, Борис Пронин, Николай Цыбульский, Сергей Городецкий, Николай Клюев, Алексей Лозина-Лозинский, Борис Садовский, Осип Мандельштам, Михаил Кузмин, Владимир Нарбут, Василий Комаровский, Федор Сологуб, Рюрик Ивнев, Александр Блок, Алексей Скалдин) и историй из реальной, невыдуманной (увиденной глазами Г. Иванова) жизни. Полное погружение в эпоху. В результате: приятное послевкусие.

Это первая встретившаяся мне книга серебряного века, о серебряном веке, написанная поэтом серебряного века, в которой нет пресловутой тоски по безвременно ушедшей эпохе, этому самому серебряному веку. Читать и не чувствовать в каждой строчке крик души автора было даже немного непривычно, но, бесконечно прекрасно. Нет, я никого не осуждаю, более того, от чего-то мне кажется, я в какой-то степени вполне могу понять их тоску, но встретить другой, совершенно отличный от всех взгляд на происходящее было удивительно приятно.
Книга написана довольно ироничным языком; автор постоянно подтрунивает над своими друзьями и над самим собой, но делает это совершенно беззлобно. В тоже время, вся книга насквозь пропитана теплотой, нежностью, искренней любовью автора к друзьям, к годам его юности.
Многие, очень многие известные поэты и писатели встречаются на страницах этой книги. Кто-то упоминается лишь вскользь, а кому-то посвящены целые главы. Порой мне хотелось, чтобы об отдельных личностях было рассказано чуть больше, но увы, придется озаботиться прочтением биографических книг, что, впрочем, даже к лучшему.
Со школьных лет и по сей день меня продолжает удивлять, как такое огромное количество поэтов может принадлежать к одному, такому короткому отрезку времени. Каких-то 20-30 лет и столько имен, ставших известными во всем мире; столько поэтов, чьи стихи находят отклики в душе почти каждого из нас. Видимо, взяло свое ощущение неизбежных перемен, близость "нового времени"; добавило в кровь этакий адреналин, побудивший творить огромную массу людей.
Некоторое время назад ко мне в руки случайно попала аудиокнига, в которой при большом желании можно расслышать голоса поэтов того времени. Разобрать отдельные слова, к сожалению, невозможно, но главное, это их голоса. Ни с чем несравнимое ощущение слышать голос самого Маяковского или Есенина, Ахматовой или Цветаевой; чувствовать весь надрыв, всю боль, всю тоску или отчаяние из-за которых эти стихи и появились на свет. Услышав голос поэта, кажется, будто начинаешь лучше понимать его душу.
Признаться, окончание книги было для меня весьма неожиданным и резким, точно автор прервался на полуслове, обещая чуть позже вернуться к работе, и только обратившись к его биографии и истории написания книги удалось выяснить, что это книга очерков, которая вполне может быть закончена именно так. Я была бы не против и дальше следовать за автором по потайным уголкам его памяти, но увы, хорошенького, как водится, по-немножку.