Фонтаны под дождем

Этот рецепт мне нашептали пьяные и грустные ангелы во сне (по крайней мере, крылья у них были — пьяные): если ты в разлуке с любимым человеком задыхаешься без него, и тебе буквально нечем дышать, нужно переписать от руки нежные письма от любимого человека, с телефона, когда вы были счастливы, сжечь письмо, смешать пепел с вином, и принимать стоя на коленях перед постелью, как перед погасшим алтарём, каждую ночь, по новому письму: пусть нежность и сияние строк, текут по венам твоим, словно капли дождя по вечерней синеве окна. Пусть поцелуи любимой, словно ласточки, ласково затеряются в твоей улыбке, в биении пульса на шее, пусть её шёпот: люблю! Нежно замрёт в тёплом трепете крови на твоих сомкнутых веках: медленно закрываешь веки.. словно смуглый ангел тихо целует твои глаза перед сном: веки, целуют глаза. Русский поцелуй.

Точно так же я поступил и с рассказом Мисимы. Мне жалко было вырывать первую страницу и последнюю, и потому я, сидя у окна, за которым куда-то шёл лунатик-дождь, с нежностью, как письмо от моего смуглого ангела, переписал на листочке начало и конец рассказа. Сжёг листочки. Сразу пить не стал, размешав с красным вином: причастие одиноких! Всё равно сердце разбито и мир летит к чертям, к созвездию Князя Мышкина. Спешить некуда. Улыбнулся томику Мисимы и фотографии смуглого ангела (это моя закладка. Как у нежного наркомана-лунатика: у меня несколько закладок: фото смуглого ангела в зелёной футболочке, кленовый листик, карее пёрышко ласточки.. и фото белого носочка смуглого ангела), сделал «дорожку» из пепла, на синем томике Мисимы, и.. зажмурив пальцем правую ноздрю, втянул в себя грустную красоту пепла из строчек Мисимы.

За мной наблюдал Барсик, из засады шкафчика, как робкий ангел-вуайерист. Я ему предложил тоже попробовать. Не Мисиму, разумеется. Взял таблетку валерьянки, растолок и высыпал на фотографию смуглого ангела, лежащего на пляже в своём роскошном, чеширском купальнике чёрного цвета: фото лежало на томике Мисимы. И Барсик с наслаждением слизал с животика смуглого ангела, серую, как вечерний дождь, дорожку «наркотика». Осталось чуть-чуть и я, улыбнувшись, наклонился, зажмурил вторую ноздрю и с наслаждением вдохнул кошачью травку.

• Хорошо сидим, Барсик. По-русски.
• По-японски, Саш. Тяжело без смуглого ангела, да? И где сейчас твоя японочка?
• Она славная.. особенно в чёрном чеширском купальнике.
• Мисима, это вы?
• Я, Саша-сан. А в России красивый весенний дождь. На окнах он похож на японское письмо. На любовное признание.. смуглому ангелу.

  Понравилась задумка рассказа Мисимы. И особенно понравилось, рикошетом нежности, как бы этот рассказ написал Чехов или Платонов, Тургенев.

Он с ней только что расстался в кафе. Но это же Япония. Он ради этого и стал с ней встречаться, чтобы.. расстаться с ней. Почувствовать себя взрослым и сильным, властным. Идиотизм? Не больше, чем большинство человеческих желаний, мечтаний и чувств, если взять их целиком, а не на блаженном пике взлёта, как в фонтане. Замечали, что вода в фонтане, на самом пике, когда она почти на вдохе, почти зажмурившись от счастья, как ребёнок, касается синевы, перед тем как низвергнуться обратно, имеет грацию ласточки, зачерпнувшей крылом — вечернюю синеву неба, на закате солнца, когда вечер ещё не настал и её крыло, как лермонтовский парус, зажглось на миг алым светом.

Мне в какой-то миг примечталось, что в конце рассказа, этот гордый и глупый юноша, разбивший сердце девушке, всё же увидит её красоту…. под дождём, слившимся с её слезами, и.. полюбит её, и не сможет расстаться, целуя под дождём её слёзы. А теперь фокус: я сейчас сгустил краски нежности. Не строка — а пирожное. Сладковато, почти.. банально. Клише, как в милых бульварных романчиках. Вам не кажется, что это — страшно и сродни нравственному апокалипсису? Мы стали стыдиться — нормального человеческого счастья, называем его «клише» и т.д., и бессознательно извращаемся похлеще этого глупого и жестокого японского юноши, требуя от книги (и жизни, своих чувств)— изысканной сложности, почти искусственной ментальности поступков, уводящих в сторону от человечности. Через 300 или 1000 лет, и простой поцелуй мужчины и женщины будет клише, и простой секс и простая человечность. И будут «модники-лакеи», которые будут стыдиться этого и желать чего то иного, изысканного… искусственного. Как фонтан.

Юноша тащит куда-то за руку плачущую девушку под дождём, и… «элегантно» сравнивает её с мешком песка, промокшем под дождём. Очень точное сравнение. Изысканное ли? Необычное. Тургенев бы покраснел. Если углубиться в психологию строки, то и правда, точное и красивое сравнение: и чудовища бывают по своему красивы. В том смысле, что этот образ робко отсылает (посылает?) нас почти к Сизифу: вместо камня, на гору возводимого — мешки. Мокрые, тяжёлые, как чувства и душа.. особенно, если они бессмысленно тяжелы лживой искусственностью.

Словно ты на другой планете, где гравитация сильнее и каждый шаг даётся с трудом. Замечали, как порой мы чувствуем как бы в сторону от себя, идя не за душой и любовью, а за сомнениями, страхами, моралью.. и каждый шаг нам причиняет боль, словно мы весим — 1000 кг, и мы идём не по земле, а по Юпитеру, и потому искренне заблуждаемся, что это любимый нам причиняет боль, а не мы сами: идём то мы в его сторону.. или от него. Во всяком случае, и образ фонтана, тоже — сизифо-подобный.

А мне пришло на сердце другое сравнение. Если бы этот рассказ писался в России, и девушка плакала и шла под дождём с парнем, то.. фокус восприятия сместился бы с парня, на — девушку, и она, брошенная, ментально изнасилованная, сравнила бы свои крылья, с намокшими мешками с песком. И всё равно бы радостно их несла, ибо шла за любимым.. Парень, Акико, всегда мечтал расстаться с девушкой. Это как бы инициация взрослости. Жестокая? О да. Как и жизнь. Он сравнил это со стрелой: слова — я тебя не люблю больше.

И мне представился образ Амура, слегка захмелевшего, который решил «шмальнуть» стрелой в небо, от дури и счастья, потому что просто увидел вечером, пролетая мимо окошка на 23 этаже, в Москве, прекрасного смуглого ангела в роскошной лиловой пижамке, и выстрелил в небо и звёзды, и стрела.. как струя фонтана, вернулась на землю и пронзила его грудь: навылет: на правом плече, на лопатке, пробился с кровью, сверкающий наконечник стрелы, словно тюльпан по весне..

Акико не ожидал, что вся его задумка выльется во всё это: что он скажет это не как матёрый герой-любовник, властный и жестокий, а, робко, с астматическим придыханием (точный образ Мисимы, словно бы само дыхание сопротивлялось этим словам, словно дыхание было в нежном заговоре с сердцем и не хотело этих слов), прошептал их и слёзы девушки брызнут, как из фонтана. Мне на миг представилось, что это похоже на робкое и неумелое лишение девственности двух ангелов. Неужели вы не знаете, как ангелы лишаются девственности?

Они.. умирают. На время. Они же бессмертные. И становятся травкой, весенним дождём, ласточкой в небе, строчкой стиха Петрарки или страничкой Мисимы, или улыбкой прекрасной женщины на 23-м этаже где-то в Москве. Тело женщины, как луна, отражающее закатное солнце, помнит, как оно было ангелом, и потому во время потери девственности, оно кровоточит, как бы чуточку умирая: умирая.. альденте. Помню, как в ранней юности узнав об этом, что девушки «кровоточат», мне захотелось равноправия с ними, разделить их боль.. и когда у меня это случилось в первый раз, с чудесной девочкой, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки, я сказал ей, что буду.. кровоточить вместе с ней (видели бы вы глаза этой девочки! Словно это говорил нежный ангел-маньяк). Мы станем одной плотью, одной болью, одной нежностью, и наша кровь сольётся так же, как наши дыхания, руки и тела: мы — фонтан нежности.

Я слегка надрезал уздечку на члене.. пошла кровь. Слегка. Словно я надрезал запястье нежности: так занимаются любовью — ангелы. Зато я каждой складочкой боли своей, ощущал боль и нежность любимой. Мы были единым фонтаном под вечерним дождём.. Кстати, хороший образ у Мисимы. Солипсический. Он так похож на любовь и жизнь.. это как фонарь, горящий среди дня, в парке: забыли выключить, и он почти не заметен, он истекает светом, как кровью, но он никому не нужен, и кровь его не видна: фонарь.. покончил с собой. И лишь одинокий мотылёк-лунатик, кружит возле него, и не понятно, это мотылёк, или это душа умершего фонаря, и девушка сидит на лавочке в Московском парке, возле этого фонаря и тихо плачет, закрыв руками лицо..

Мне кажется, это и правда похоже на самоубийство: слова — я тебя не люблю. Мне бы хотелось хотя бы один день пожить в мире, где после слов — я тебя не люблю, или даже — чувств таких, себе, человек бы умирал, исчезал. Представляете? Многие люди боялись бы признаваться в любви. Девушка сидела бы в кафе и парнем, улыбалась ему, и он улыбался ей.. и вдруг, парень — исчезает, растворяется в воздухе: он её никогда не любил. Или мужчина и женщина ссорятся в парке, и она ему кричит со слезами на глазах: я тебя не люблю больше! Кричит с надрывом, по русски.. словно намеренно хочет покончить с собой. И ждёт этого, смотря на небо и тихий дождик. Но ничего не происходит. Небо и дождик не обманешь. Женщина не исчезает. Она опускается на колени, закрывает руками лицо и тихо плачет, шёпотом повторяя: люблю, люблю, люблю.. Мужчина тоже склоняется на колени и обнимает любимую.. А где-то недалеко от них, в парке, поссорившись со своей умершей женой, нежно исчезает одинокий и несчастный дворник, превращаясь в сирень.

Акико думал, что после этих слов, небо разверзнется, произойдёт что-то грандиозное. Он станет.. мужчиной и почувствует свободу от страстей и желаний, он станет властелином своей судьбы… Запахло буддизмом, правда? Иногда у буддизма, запах дождя. Есть в рассказе инфернальная оскоминка буддизма: мы умираем в чувстве, чувство умирает в нас. Мы так же жаждем порой освободиться от чувства и себя в чувстве, правда.. толком не зная — себя, и где мы находимся. Это как дуэль буддиста: он стреляет возле речки — в веточку сирени, или в травку.

Нет, он не пьян. Он не лунатик. Хотя.. отличный художественный образ: буддист-лунатик на дуэли.. с травкой. Буддист ведь не знает, кем он будет в следующей жизни. Может.. травкой? И потому если он целится в неё, это выглядит не смешно и безумно, а — невероятно трагично, словно он целится себе в висок. Так и мы порой, как несмышлёные буддисты в любви, целимся в дождь или в письма свои или в сердце и сны, расстаёмся с любимыми, думая, что так будет лучше, и не понимаем, что убиваем себя же.. а поток кровоточим, как фонтан под дождём: наши сны порой похожи на фонтан тоски по любимому. Правда, мой смуглый ангел? Хотя бы иногда.. я снюсь тебе? ты снишься мне каждую ночь.

Как там у Блока? — Девушка пела в церковном хоре.. А у Мисимы — девушка плакала под дождём. О, не отмахивайтесь от этого образа, мол, он уже набил оскомину, и он уже заезжен в мириадах бульварных романов. Заметили, что часто, о клише говорят лишь пошляки и бездарные снобы, нравственные импотенты, которые не могут уже увидеть бога и рай — в простом и банально-милом? Вы присмотритесь, это ведь как хокку Басё: девушка плачет под дождём..

Да это же вечный символ любви! Почему такого памятника нет в России? В Японии? Зато есть писающий мальчик и девочка. Ну хоть не мужчина и женщина. Хотя.. если бы со вкусом подойти к этому памятнику: в лесу, под одним зонтиком, мужчина и женщина. Она ласково смотрит на него, а он на неё. Эрос — стал нежностью, шелестом взглядов, дождя. Зонтик, словно тёмно-синий нимб над мужчиной и женщиной, с пронзительно и почти музыкально обнажившейся сверкающей спицей.. Это было бы даже романтично и пикантно.

Акико любуется на слёзы девушки. В шутку сравнивает их с фонтаном: кто кого? У девушек ведь заканчиваются слёзы? Вспомнилась одна таинственная строчка в Опавших листьях Розанова: тайна слёз.. В слезах и правда есть какая-то тайна. Мне казалось, что Акико, любуясь слезами девушки, поймёт свою ошибку, свой мужской идиотизм и жестокость: красота — лечит, окрыляет, пробуждает в нас ангела. Но Акико.. словно отделяет слёзы от женщины, он любуется слезами, сквозь призму своего мужского могущества. Словно это не слёзы женщины, а дождик. Он даже наслаждается ментоловым холодком в груди, от этого чувства.

Тонкий момент: Акико сравнивает то, как он быстро довёл до слёз девушку, с механичностью, с которой он купил бы  жевательную резинку, бросив монетку в аппарат: держу пари, что резинка была бы ментоловой. Образ хороший, высвечивающий его пошлые и искусственные чувства. А мне вспомнилось другое: у меня есть одна особенность: во время оргазма, у меня нежно немеет кончик языка. Но это не вся моя особенность: кончик языка у меня ментолово немеет, и когда я соприкасаюсь с чем-то небесно-прекрасным: с сиренью после дождя, с носиком смуглого ангела, со стихом Есенина или фильмом Ким Ки Дука.

Иногда, безумно тоскуя по смуглому московскому ангелу, я еду на машине, за город —  в лес. Для чего? Для свидания с дождём. О, дождь в лесу.. о нём только и говорят ангелы на небесах. Как и о носике моего смуглого ангела. Я просто стою в лесу под дождём, и язычок у меня нежно немеет, и я думаю о самой прекрасной женщине на земле — моей московской красавице. И я думаю в этот момент: любимая… ты далеко, в Москве, тебя наверно сейчас ласкает твой любимый, а я.. один, в вечернем лесу, на свидании с дождём и у меня немеет язычок, как тогда, ты помнишь? Ты ведь меня не ревнуешь к дождю? Типично русские отношения: я, ты, он и.. дождик.

Девушка плакала под дождём.. Мне кажется, для женщин, слёзы и ощущение волос за плечами — это зримая эманация крыльев, память о крыльях: карих и светлых, рыжих и чёрных.. Иногда слёзы — выше жизни. Они говорят на своём языке, который просто не понимает уже человек, но смутно припоминает ангел в нас: слёзы брызгают из глаз, с той же грацией ласковой обречённости, как и кровь из вскрытых вен на запястье: словно лицо в слезах — это нежное запястье ангела (я где-то писал уже, что меня, как человека — уже нет, я умер, и потому мне легко стать персонажем Платонова, Мисимы, Достоевского.. если замолчит персонаж и робко заговорю я, из дождя, вы просто не отличите один голос от другого). Девушка в рассказе, умирала рядом с Акико, а он не замечал этого. Он видел просто слёзы и сравнивал их в шутку, с фонтаном под дождём.

Но.. кажется, всё же чудо тихо просияло в сердце Акико, пусть даже это он ещё не понял, и даже строка рассказа, ещё не поняла это (наверно поэтому многие читатели могут быть разочарованы рассказом), но ласково осветилась чудом: для сердца, даже жестокого и глупого, не проходит даром, когда оно даже в шутку сравнивает боль любимого человека — с красотой природы, с фонтаном.. Боль любимого, или того, кого ты вроде бы разлюбил, становится как бы Анимой, душой природы, и эта душа общается с тобой напрямик, с твоей душой, в тайне от тела и разума глупого: так порой мы смотрим на сирень под дождём и вспоминаем почему то о губах любимого человека и его поцелуях лиловых: половодье поцелуев ночных.. и ты говоришь сирени: я люблю тебя, смуглый ангел..

И старушка проходит мимо тебя под лиловым зонтиком, и останавливается с улыбкой: что вы сказали, молодой человек? Вы любите сирень? Да, сирень в этом году просто чудесная. Вы плачете? Не надо. Мне тоже больно, что её грубо обрывают. Но в следующем году она будет ещё прекрасней, вот увидите. Не расстраиваетесь так. Хотите.. я вас поцелую? Знаете какой я хорошенькой была в молодости? Ах, видели бы вы меня 60 лет назад! Вы бы перестали плакать и сами меня поцеловали!

Ну вот, снова занемел язычок.. Во время написания рецензии. В тоске по смуглому ангелу. За окном идёт дождь… Почему — идёт? Куда он всё время идёт? Почему не стоит? Под окнами моего смуглого ангела.. как влюблённый, поющий серенаду. Если бы я был дождём, я бы каждую ночь стоял под окнами смуглого ангела, счастливый и пьяный и пел серенаду для смуглого ангела. Синоптики и учёные сошли бы с ума от этой тайны: почему под окнами этого дома, всегда стоит дождь-непоседа, чуточку пьяный и грустный и о поёт о любви?

Почему дождик идёт? Может он.. ползёт из последних сил, как раненый и влюблённый партизан, в грядках? Партизан-лунатик, ползающий под окнами смуглого ангела в Москве.. со стрелой Амура в правой ягодице: от любви не спрячешься, не убежишь! Что ещё написать? Про цвет. Красный цвет в рассказе — это маленькое эстетическое чудо (сердце!). Если вы читатель-лунатик, как и я, вы обратите внимание на тайное волшебство этого цвета в рассказе. Мне жаль, что большинство читателей не заметят его. Пройдут мимо.. как дождик.

Красная кофточка девушки, выглядывающая из под курточки, красные крыши под дождём, красный автобус, красный сигнал светофора.. Мисима делает с цветом то же, что и Коровин, в своей гениальной картине — В саду Гурзуф, где свет буквально живёт, как ангел, заигрывает с людьми на картине и пейзажем и с нами, зрителями: свет, нежно проступает откуда-то из рая, и в этом свету, световом дожде, навеки и блаженно слиты и люди и души их и красота природы, словно они сделаны из света. Не картина, а фонтан света.. световой ливень. Совсем как ты в моих снах о тебе, мой смуглый ангел: твоя красота навеки слита в моей памяти, с красотой весны, вечерним дождём, сиянием звёзд и утренним балетом одинокой ласточки в синеве..

Коровин - В Саду. Гурзуф.

Посвящается Мадлен

У меня, наверно, депрессия.. Звучит странно. Это как если бы негр, галантно провожая закат, на берегу океана, вдруг вздохнул, оглядев себя и сказал бы: боже… какой я чёрный, оказывается. Я даже не вижу своих рук. Я.. как призрак, влюблённый в смуглого ангела. Хм.. рука куда-то побежала. Забавно. А, это крабик. Слава богу.. Словно мой сон сбылся: моя бесприютная и озябшая рука, так часто бегает к любимой по ночам… к её постели, и, словно котёнок, свернувшись под ней, спит и видит чудесные сны… слушает стоны и корабельное поскрипывание кровати, словно в восьмибальный шторм. Если бы моя рука ласкала сейчас прекрасную смуглую девушку, то мне, наверное, казалось бы, что её ласкает — ночь и робкое пение птицы в ночи. Моя рука стала бы ночью и пением птицы.

Интересно, если бы русская смуглая красавица узнала о моих мыслях, что бы она почувствовала? Что её ласкает ночь и.. пение птицы, ставшей моей рукой? Она бы поверила в мою небесную любовь.. если бы моя рука — стала пением птицы? Русские, говорят, романтики. Может и поверила бы.. Есть в женщинах этот древний, ангелический порыв.. нет, не к любви «втроём» и с птицами, упаси боже, хотя это по своему романтично, а к тому, чтобы её ласкала сама природа, жизнь, чтобы человек как бы распался на атомы красоты и счастья и к плечам женщины, нежно прильнула бы сирень.. к её коленям — непоседа-светлячок, а её милых губ, коснулся бы солёный ветер с океана.

Я выбирал рассказ на вечер, с таким желанием, чтобы мне не захотелось покончить с собой. Или у вас так не бывает? Мне показалось, что рассказ, с весёлым названием - «Булочка с изюмом», идеально подойдёт для этого (он входит в сборник рассказов Мисимы из 7 рассказов, только недавно впервые переведённых на русский язык). Что может быть экзистенциального и мрачного, в булочке с изюмом? Разумеется.. если вы не женщина, борющаяся с лишним весом и подпавшая под чары булочки (в час ночи!), словно это заколдованный принц, и провели с этим принцем чудесные полчасика в постели, ставшей после этого блаженно смятой.. как крыло, и даже.. даже, словно бы счастливой и улыбающейся своими сотнями чеширских складочек. Ах, что может быть прекрасней.. женщины и булочки в постели? Господи! Почему я.. не булочка с изюмом, в постели смуглого ангела на 23 этаже? Может тогда, мы смогли бы быть вместе, может тогда.. поверили бы в мою любовь.

Воспитательница в детском саду:

• Ты кем хочешь стать, когда вырастешь?
• Поэтом!
• А ты?
• Музыкантом!
• Ну а ты, Егор?
• Космонавтом!
• Мальчики.. какие вы замечательные и умненькие!
• А где Саша? Господи… зачем ты залез под кровать? Вот непоседа.. (опускается на колени и заглядывает под кровать, словно общается с барабашкой) ты кем хочешь быть, когда вырастешь?

Тот же опрос, но уже не в детском саду, а после смерти, грозный ангел спрашивает души:

• Так… ты прожил хорошую жизнь. Егор — ты будешь аквалангистом.
• Но я хотел быть космонавтом!
• Есть «вакансия» очаровательного сумасшедшего в психиатрической больнице. Он летает в космос, каждую ночь. Иногда даже прилетает обратно. Хочешь?
• Ладно, буду аквалангистом. Только… не с сумасшедшем доме, доктор! То есть, ангел!
• А ты, Афанасий, будешь в следующей жизни, поэтом. Потому что у тебя прекрасная душа..
• Так.. а что это за светлячок, который забился под мой хитон? Щекотно, господи! Перестань! Как тебя зовут, светлячок?
• Саша..

  - Хм.. Саша. Что тут у нас написано о тебе в книге Жизни? Ты прожил странную жизнь. Ты любил Травку.. больше жизни. Ты колумбиец?

• Русский я (робко ответил светлячок).
• А, вижу. Тут сносочка: Травка — это прозвище твоей любимой девушки.

Как я ошибался.. мне снова захотелось умереть. После булочки. Я про рассказа Мисимы, конечно, а не просто, про булочку. Хотя, у меня такое состояние, что если бы прочитал сказку про Репку или Маленького принца, мне, возможно, тоже захотелось бы покончить с собой.

Сюжет — экзистенциальный. Мне кажется, я дышу воздухом родной планеты, когда читаю такое. Всё вроде бы идёт хорошо и мирно в рассказе, «по земному», и вдруг.. начинаются страдания и обнажается безумие мира, и свет женщины сияет во тьме, как маяк… и я вслух шепчу: ну вот, Саша, ты вернулся на свою родную планету, где есть чем дышать. Как в детстве, в деревне, помнишь? С братом старшим выходили из автобуса на открытой всем ветрам и небесам, дороге, словно бы взятой из картины Шишкина, и так сладостно пахло деревней и полем и небом и пением птиц, а брат говорил со смехом: дурачок.. это не деревней пахнет: навозом..

Некий японец, со странным прозвищем — Джек, приняв барбитураты, приехал на автобусе в одно глухое место возле вечернего океана. Он идёт на встречу, в темноте… Мне сначала показалось, что группа молодых людей назначила тут свидание, в дали от города, чтобы… покончить с собой на берегу красоты. Но я ошибался (напоминаю — у меня депрессия. Точнее — у моей депрессии — депрессия). Джек идёт к друзьям, которые ждут его недалеко от океана. Их много, около 40 человек. Это тусовщики в джазовом кафе, которые договорились тут проводить конец лета и встретить рассвет.

Это некий бунт против буржуазного мира: совсем недалеко — роскошный пляж, где отдыхают буржуа. Но у них всё будет по другому. Понравилась мысль Мисимы: чтобы излечить мир от глупости, нужно очиститься через глупость.. Почти по-русски: подобное лечат подобным. Как с водочкой.. Джек, год назад пытался покончить с собой в такую ночь, и теперь он словно бы чуточку умер: он стремится сбросить с себя всю материальность жизни и стать — прозрачным (рикошетом вспомнился чудесный роман Набокова — Приглашение на казнь, где гг был осуждён и приговорён к смерти за свою «прозрачность»).

Моя попытка суицида была 2 или три года назад, зимой. Боюсь всей памятью обернуться и точно узнать это: бочком памяти теперь оборачиваюсь. Бочком сердца — живу. Я как месяц во тьме: полнолуния жизни давно уже нет: большая часть меня скрыта во тьме.. Когда Джек шёл к друзьям и думал о том, что он — сливается с темнотой и как бы проходит между частицами темноты, я словил интересное ощущение.

Когда я ещё жил.. т.е., когда я встречался с чудом всей моей жизни — московским смуглым ангелом, (ах, словно это было вчера!) я шёл к ней на свидание в темноте, и мне казалось от счастья, точнее, моему счастью казалось, словно моё тело нежно погасло, как свет в окошке и стало счастьем и звёздным светом… Мне (нам?) казалось: вот любимая удивится.. ведь до неё дойду уже не я, я — стал пением птиц, лунным светом, шелестом листвы в темноте, и даже вон той сиреневой дрожью рекламы вдалеке, которую хочется сорвать, как букетик — красоты.

Любимая сидит на лавочке… а к ней прихожу не я: нежный ветерок касается её плеча. Голубоглазый цветок расцветает у её милых ножек: робко целует её ножку, а она даже не замечает! Милая.. Вот, ещё раз, и ещё… ах, заметила и улыбнулась. Светлячок сел на её карие волосы и запел — светом, вечную песню любви, и любимая поправила причёску и светлячок оказался на её безымянном пальчике, и мой смуглый ангел, увидев это чудо на своём пальчике, улыбнулась и прошептала: как обручальное колечко.. Где же мой непоседа? (смотрит на часы, блеснувшие у неё на запястье — нимбом робкого святого.

О мой смуглый ангел.. наверно наша трагедия в том, что мы встретились с тобой в телах мужчины и женщины. Если бы я был светлячком, или травкой у твоих милых ног.. мы были бы до сих пор, вместе. Ты бы вышла.. за светлячка? Твой любимый человек не ревновал бы тебя.. к светлячку? Представляешь, как нежно было бы? Ты занимаешься любовью со своим любимым.. ты сверху, а на твоём правом плече  — сижу я, светлячок, и пою тебя: от любви к тебе.. я превратился в свет, в нежную дрожь света. Я целую светом, твои милые плечи.

Молодые люди — как и положено юным сердцам — нежно бунтуют, против буржуазного мира, против мира, как такового. Они провожают лето.. они танцуют, свои милые и дикие танцы, словно аборигены. Ну и какие же аборигены, без.. кровопролития? Нежного? На костре зажаривается свинья. Кто-то принёс живую курицу.. в руке: на заклание. Кто-то разрисованный (тело), кто-то, кто танцевал только что дикие танцы.

И Джек думает: и это он мне недавно говорил, что ему очень одиноко и что депрессия его накрывает так, что нечем дышать? Тут, конечно, тропки ветвятся. Все мы помним пронзительный момент из концовки советского фильма Русалочка, когда несчастная девушка танцевала на берегу океана, с улыбками.. одна, а Фея презрительно осекла грубый смех людей: что вы смеётесь, идиоты. Она же утром умрёт! Это тоже, выход: боль и тьму души — перевести в танец и творчество. Иногда это помогает. Иногда.. Но Джек этого не понимает. Он это понял, когда попытался покончить с собой в такую ночь, год назад.

С другой стороны.. наверное, Джеку стала понятна одна страшная истина: если ты борешься, как твои друзья, с буржуазностью и пошлостью жизни, то весь твой бунт — равен пшику, потому что ты лишь гримируешь эту пошлость жизни и её мещанство. Быть может это лучшее определение морали? Она.. как влюблённый сумасшедший, который из ревности убил любимого человека, а потом со слезами на глазах, заботливо гримирует.. остывающее и покрывающееся синевой, лицо возлюбленного. Милые бунтари на берегу океана.. стали похожи на мещан, с которыми они боролись: убили невинную птицу.. танцевали как идиоты, а утром.. рассвет обнажил, словно отлив — мещанство: бутылки пустые из под пепси и пива, початки кукурузы недоеденной..

Чудесный эпизод в этой оргии бунта против мещанства: друг Джека, и, как я понял, его и (Мисимы), альтер эго — накачанный чувак (он впал в некую ментальную спячку: замутил кристалл души в себе и прозрачности, убегая от безумия и мещанства мира — в мышцы, в почти нарцисстическую модальность самопознания. Как мне кажется, символ чудесный, потому как такие «мышцы» могут быть и духовными и мышцами памяти, когда мы со сладострастием почти накачиваем себя наукой, языками, творчеством, религией, моралью.. не важно, искренне думая, что мы бунтуем и преодолеваем мещанство жизни, а на самом деле… у нашей души, и памяти, да и жизни, просто мышцы становятся как у нежного и одинокого неандертальца).

Так вот, этот его мускулистый друг (напоминаю — альтер эго Мисимы и Джека: спящая душа), тоскует на вечеринке, потому что на неё не пришла его новая подружка, удивительной красоты. Джеку на миг показалось, что она наверно такая красивая, что должна светиться в этой тьме. А мне показалось.. что Мисима вот-вот опишет моего смуглого московского ангела. Я бы не удивился. Я уже привык, что Апдайк, Дадзай и Пруст, пишут о моём смуглом ангеле, упоминая даже такие мелкие детали, как глаза — чуточку разного цвета, я привык, что на картине Уотерхауса — Северный ветер, изображён мой смуглый ангел. Я привык.. что все века, как бы нежно воспевают мою московскую красавицу.

Я искренне ждал, что Мисима и тут опишет её.. дивную. Ну а пока, Джек, в этой тьме мировой, коснулся руки — Кико, своей подруги. Мисима чудесно пишет об этом: «тонкая, как фитиль от лампы — рука..» Вот это томление мужчины по свету, как по женщине.. или наоборот, изумительно в этом моменте. Словно жизнь мужчины гаснет во тьме жизни, и лишь женщина может её осветить. И как же бесконечно жалко, что и в рассказе, и в жизни, мы часто не видим этот Свет жизни, замыкаясь на себе, или на монстрах жизни: гневе, обидах, морали, сомнении, эго..

И снова воздух моей родной планеты: Мисима описывает, как после попытки суицида, (Джек вспоминает), он очнулся в больнице и понял одну грустную истину: мир — безнадёжен. Ничего не исправить. Остаётся только пойти на поправку. Джек и пошёл.. к себе домой. И там как раз состоялась легендарная встреча его.. нет, не с любимой девушкой, не с моим смуглым ангелом (я бы с ума сошёл.. но порадовался бы за Джека. А может, потому и порадовался бы, что сошёл с ума?). В своей тёмной квартире, Джек читает какую-то старую поэму, об одиноком богоборце, который полюбил.. акулу.

Символ чудесный: полюбить то.. что тебя убивает. Почти по Ницше. У Ницше, если верно помню, есть такая строчка: если долго смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть в тебя.. Но Ницше бы удивился, что можно заняться сексом.. с бездной. Хотя многие из нас, в депрессии и отчаянии, знают этот грустный разврат: мы занимаемся сексом с жизнью, с тишиной… Курт Кобейн выразил это ёмко: никто не умрёт девственником: жизнь поимеет всех.

Полюбить то.. что тебя убивает: это ведь — про любовь? Мы же прекрасно знаем, что большинство людей — нормальны, ибо — преданы жизни, а не любви, и потому при космических перегрузках (8 Джи!) боли в любви, словно их готовят на центрифуге к полёту к далёкой звезде Викрам, отрекаются от любви, ради жизни, приучают сердце — не любить и забыть о любимом. И лишь немногие избранные.. «космонавты» любви, или как их часто называют — крылатые мазохисты (господи.. Саша! ну кто, кто их так называет!?), остаются верны любви до конца. Верны любви и боли..

Джек очень проголодался. Идёт на кухню.. а там, на полочке — забытая, как Хатико, булочка, уже надкушенная сильно. И по стенке — ползут муравьи. Как мне кажется, тут Мисима чудесно обыграл известную картину Дали — Постоянство памяти. Часы есть и в рассказе: будильник, который никогда не звонил, лишь отмеривал время: никогда не звонящий будильник.. это ведь мастурбация будильника. Мастурбация времени. Солипсизм времени: тьма… времени. А вот дальше начинается — Ад. Словно я прилетел на свою родную планету и меня там встречают с хлебом солью, кареглазые инопланетяне. До того это всё «моё», точнее — боль моей жизни.

В комнату Джека, похожую на Ад Данте, вваливаются, вдрабадан пьяные — парень и девушка, и падают со смехом, на пол. Как не сложно догадаться, парень — это тот самый накачанный парень, альтер эго Джека (и Мисимы), а девушка.. та самая красавица нереальная, которую он не мог найти в тьме, на вечеринке на берегу океана. Фактически, это — Беатриче. И вот.. пока наш Джек, ест свою булочку старую, и читает мрачную поэму.. его друг, на полу.. нежно насилует Беатриче. Фактически, Свет жизни — Джека. Но у накачанного парня, ничего не получается и он просит.. Джека — помочь: приподнять ногу девушки, пока тот будет её... ублажать.

На этих словах, мои глаза наполнились туманом слёз. Не глаза, а пейзаж из романа Эмили Бронте: вересковые пустоши моих ресниц, туманы бессонные, вечные.. Вспомнились вечные черновики моей жизни, один и тот же вечный мотив. Вспомнилось, как в универе, на одной вечеринке, на квартире у подруги, в которую я был безумно влюблён… на диване лежали трое: я, мой друг и.. Она. Всё было невинно. Мы просто лежали в одежде, чуточку пьяные, утомлённые, уставшие бессонной ночью. Души — в одежде. Встречали рассвет за окном и электрический рассвет по телеку: он работал фоном, как нежный друг аутист, которого пригласили на вечеринку, а он замкнулся, забился в уголок и бредил о дельфинах и травке (какая-то передача по Дискавери).

Да, всё было невинно.. просто мой друг, нежно целовал Ту, которую я любил. Рядом со мной, он ласкал её рукой — Там (она была в изящном бежевом халатике). Я сидел рядом и встречал рассвет. Вместе с дельфинами, словно бы выбросившихся на пол комнаты, как на берег. Моему сердцу тоже хотелось выброситься на берег, вместе с дельфинами.. или хотя бы робко упасть на пол: заметили бы это? Та, по кому я сходил с ума... нежно постанывала, на расстоянии дыхания от меня. В какой-то миг, мой друг обернулся на меня, улыбнулся из рая, мне — пребывавшему в аду, на одном диване с ним и с девушкой, чья милая каштановая головка прильнула к моему плечу.

Я ощущал себя письмом, на котором чужие люди пишут свою нежность. Переговариваются через меня: я ощущал на своём теле, малейший вздох девушки, который распускался как подснежник, на моём озябшем и сходящим с ума — плече, я ощущал малейшее движение друга… словно бы он насиловал меня, моё плечо, на котором покоилась милая каштановая головка подруги моей. Я не мог двинуться с места… Да, в какой-то миг, друг поднял лицо на меня и улыбнулся.. и его рука, его счастливая рука, которую он ласкал её — Там, рука-ангел, приблизилась по воздуху к моему лицу и.. нежно утёрла слезу, на моей щеке, и, как полагается ангелу, замерла, словно бы времени больше не стало и рука как бы парит над землёй, левитирует, как святой в конце света.

И мои губы-лунатики, в этом аду, бессознательно, как бы поджав колени, взлетели.. и поцеловали ангела. Поцеловали руку друга, влажную и пахнущую той, по ком я сходил с ума и кого мечтал поцеловать… но она принадлежала другому. И вот, мой первый поцелуй с ней.. случился в аду, на руке друга, я поцеловал милый запах её лона, и не только запах — но и милый вкус её лона, который тогда мне показался похожим на одну милую травку из детства: Кислица, которую в народе называют: Бабочка и Цветок счастья. А она даже и не узнала об этом… о нашем поцелуе. Её каряя головка покоилась на моём плече, словно моё плечо превращалось в каштановую красоту и боль, тоже, каштановую, нежную.. заменявшую для меня — крыло. И Мисиме такое не снилось..

Я не выдержал этого ада. Поднялся. Моё смуглое крыло осталось на диване. Крыло нежно постанывало.. А я пошёл в ванную, пальцами, робко целуя губы свои.. Времени не стало. В моей руке, как яркая мадагаскарская бабочка, блеснуло лезвие.. Боже мой, как давно это было.. Булочка с изюмом, что же ты наделала! Ты сделала то, что не смогло бы сделать печенье Пруста — Мадлен. Ты дала мне ощутить на вкус — ад моей жизни, мою жизнь — без смуглого ангела. Хотел ещё что-то умное написать о рассказе.. но сил уже нет. Да и жизни — уже почти нет. Есть лишь любовь, которая выше жизни. И булочка..

У меня есть одна маленькая странность: иногда, на вечерней заре, я люблю выйти на балкон покурить. В чём странность? Я давно бросил курить. Но привычка к медитативному созерцанию милой природы и мыслей, осталась. Словно я на кончике пальцев держу свою мысль, словно нежная мысль о смуглом ангеле, с которым я уже не вместе, лёгкой бабочкой села мне на палец: кто курил.. нет, кто любил, тот знает: порой сигарета словно бы пытается мыслить сама, даже помимо вас. Бог знает о чём она порой задумается, замечтается в ваших руках.

Даже становится стыдно: сигарета, милая.. ты снова мечтаешь о смуглом ангеле? О её милых бёдрах? И почему дым сигареты так часто повторяет милые силуэты именно женских бёдер? Я не закуриваю сигарету. Девственница-сигарета в моих руках, словно нимфа в объятиях Пана. Когда-то, нимфы, спасаясь от погони сладострастного Пана, превращались в речку, деревце или травку, а в 21 веке — в сигарету, в задумчивых и нежных руках мужчины.

В доме напротив, на балкон выходит курить женщина, и мне кажется, она заметила, что я курю незажжённую сигарету. Иначе почему она мне ласково улыбается? Ах, если бы она могла заглянуть и в мою спальню.. Там у меня в постели — лежит мёртвый друг (томик Мисимы). На столике, стоит фотография ангела в зелёной футболочке, с которым я расстался, и рядом с ней стоит открытая и дорогая бутылка вина: существующего лишь в моём воображении.

Похоже на печальную музыку Гёльдерлина: в начале 19 века был такой немецкий поэт, который сошёл с ума от несчастной любви, и конец жизни он проводил на чердаке, где играл на сломанном и совершенно беззвучном рояле: музыку тишины и своей боли. Судьбы. Было в этой музыке что-то от сигаретного дыма. От трагической красоты рассказа Мисимы — Сигарета.

Смуглый ангел, помнишь ли ты, как мы с тобой загорали на пляже. Ты была в своём роскошном чеширском, чёрном купальничке. Тебя ласкало солнце.. ласкало так интимно, почти 18 +, медленно поднимаясь от твоих милых ножек, к бёдрам, ягодичкам, спине - замирая на шее: ты прикрывала глаза в этот миг и улыбалась мне.. но я почти не ревновал. Тебя почти так же ласкало и море, и ветер, и дождь и мои сны и стихи. Тебя хотел целый мир, вся земная красота. В какой-то момент я не выдержал и стал вместе с солнцем ласкать тебя: оно ласкало тебя снизу вверх; я - сверху вниз. Губы солнца и мои губы, встречались на твоих милых и сладостно-тёплых бёдрах, и тогда ты уже чуточку ревновала меня - к солнцу.

А потом я достал сигарету, словно после хорошего секса, провёл ею, словно пёрышком ангела, по твоим нежно вспотевшим плечам, подмышечке, спине и бёдрам.. сигарета пропиталась тобой и нежно потемнела, словно прикрыла глаза в блаженстве: так мутнеют сладкой истомой глаза женщины после хорошего секса. Я дал сигарете высохнуть на солнце, словно и оно целовало сигарету, и потом я закурил её.. этот нежный и пряный вкус мне не забыть никогда, любимая. Мне мало было дышать тобой, мне хотелось вдохнуть тебя, и задержать в своих лёгких, и лёгкими, словно губами ангела, прошептать на выдохе: я люблю тебя… и мои слова, как в раю, стали зримыми, как цветы, пересаженные в воздух.

У Мисимы вышел медитативный рассказ, похожий на экранизацию хокку Басё. О мечтательном и одиноком мальчике, влюблённом в поэзию: его никто не понимал, школа была для него как тюрьма, где учителя, словно Мидасы наоборот (У Мисимы иначе — алхимики), учили детей — превращать чудо жизни, в нечто лживое и блестящее, и уверяли себя и детей, что это — золото. Так они убивали в детях детство и душу, подготовляя их к смерти — быть взрослыми.

Мальчик мучился вопросом жизни: в чём тайна детства и юности, и почему она исчезает, когда ты открываешь эту тайну, как шкатулку, на пороге взросления и она оказывается пустой? Может в этом тайна жизни? Она — пуста, в ней нет смысла, нет бога, нет любви.. Тургенев бы сказал: дым.. всё дым в этом мире. Красивые завитки дыма, такие же таинственные, как райские цветы на заиндевевшем окне.

А мне подумалось: может не нужно открывать эту «шкатулку» детства? Это так же грубо и нелепо, как порыв учёных в 18 веке: они вскрывали скальпелем прекрасное тело человека, ковырялись в нём, с энтузиазмом маньяков-аутистов, и говорили с гордой улыбкой: души не существует! Мы всё исследовали, все закуточки тела! Иногда, по ночам, когда я не могу уснуть и мечтаю о тебе, смуглый ангел, я кажусь себе — живым конвертиком, даром что завёрнут в одеяло в этот миг..

Представляешь, любимая? Я не пишу тебе писем.. долго не пишу, и вдруг, ты получаешь огромное письмо, размером с меня. Я сам - письмо. Да что там письмо: Москва. Ночь. Звонок в дверь твою на 23-м этаже. Дверь открывает твой любимый человек, зевая и почёсывая свою мужественную волосатую грудь, как у Мисимы, и.. улыбается. И зовёт тебя: милая.. кажется, это к тебе, твой друг. Тот самый, со странностями. На пороге стою я, голый, завёрнутый в одеяло с узорами дельфинов, выбросившихся на травку, на моих ногах - лиловые, улыбающиеся тапочки, в руках - букет алых роз: я — пьяный лунатик.

Отдаю розы твоему любимому, целую его в губы, и, с чувством выполненного долга иду к лифту. Целую лифт, на котором ты ездишь, ибо это ангел, который носит тебя на руках, каждый день: я ему безумно завидую и мечтаю стать после смерти — лиловым и влюблённым в тебя лифтом. Ах, как бы мы сладко застревали на 22-этаже! Гаснет свет.. и лифт наполняется бабочками, которые целуют твои милые плечи, ножки, носик.. Ты бы из лифта выходила вся зацелованная бабочками, чуточку в помятом платье, с растрёпанной причёской, но с блаженной улыбкой и сладостно-замутнённым взором.

Однажды, школьные товарищи поймали нашего героя и хотели насильно запихнуть его в спортивную секцию: он был худенький и бледный. А Нагасаки (гг), чурался их, чурался их пошлых стремлений и идеалов: у них были постоянные грязные разговоры о женщинах. Они бравировали этим: «ты наверно ещё ничего в жизни не знаешь. И самого главного не знаешь, самого сладкого..» И пошло, мерзко улыбались, и в душе Нагасаки поселялась тихое отвращение… к женщинам.

Замечали, как красота, или стихи, или само святое слово — Любовь, в устах пошляков, обессмысливаются, затираются? Есть в этом что-то от насилия над нимфами в древней Греции. И что ужасней всего.. мы, привыкшие с умным видом говорить о феминизме, гуманизме, сострадании к жертвам насилия… чуть только свернули с бетонной тропки морали — сразу превращаемся… не знаю в кого, но в кого-то мы превращаемся, ибо мы очень легко и со злобным сладострастием, глумимся и презираем изнасилованные толпой и моралью — святые понятия, нежные слова, и даже нежные поступки, лишь потому, что схожие поступки есть у пошлых кретинов, которые их обессмыслили.

Нагасаки любит бродить вдали от людей и школы, в девственном лесу, подолгу созерцая там дивное маленькое болото, в котором, как сомнамбулы, медленно передвигаются осенние листья. Похоже на нашу душу и жизнь: как бы не были они грязны, в них есть этот таинственный лунатический свет. Зов куда-то.. в сторону, дальше от Этого мира.

Нагасаки, как поэта, преследуют нежные видения, словно он — живое стихотворение Лермонтова, о сосне, которой снится на холодном утёсе, прекрасная пальма в далёкой стране. Ему мерещится, то пурпуровое чудо — деревце сливы в цвету, то дом, который похож на корабль.. Его душа словно рвётся куда-то.. за облака, в сторону от пошлых идеалов людей, смеющихся над поэзией и красотой.

Однажды, блуждая в смуглых сумерках леса, так похожих на одну московскую красавицу, он встретил двух мальчишек из старших классов, которые тайно курили, сидя на травке (в японских школах могли выгнать за курение в школе). Эта встреча перевернула жизнь Нагасаки. Словно он встретил в лесу.. прекрасных эльфов, или ангелов. Нагасаки угостили сигареткой, и.. он откинулся на травку, и сердце его затерялось в облаках. По крайней мере моё — затерялось, потому что я засмотрелся на закладку в книге, которую сделал из фотографии московской красавицы: ангел в зелёной футболочке.

Через сорок минут, я принял душ, выкурил незажжённую сигарету, выпил бокальчик роскошного французского вина (Шер ля Ви) — выдуманного мной, и продолжил чтение Мисимы. На моих губах играла.. да что там играла  — танцевала, с грацией Нежинского, улыбка. Замечали, как у некоторых людей, после ночи любви, или письма от любимого человека, на лице сияет странная улыбка, словно это не улыбка — а, помада ангела, и в этой помаде, словно в душе и счастье, воспоминаниях, нежно перепачканы губы и лицо человека?

Вот что делает со мной твоя фотография, смуглый ангел: твой носик — позабористей героина. К нему привыкаешь с первого поцелуя.. Ох, не случайно тебя называют — Травкой. Спорим, твой любимый человек не привык к твоему носику так блаженно, как я, и его не ломает от разлуки с ним, даже если разлука длится пару часов? А меня ломает.. без твоего носика. Ну ты только посмотри на этот милый, улыбающийся носик на фото! Снова принял душ. Выкурил две незажжённые сигареты и допил чудесное вийонское несуществующее вино. Продолжаю рецензию через час, с блаженной и чуточку уставшей улыбкой на лице и судьбе.

Когда Нагасаки лежал в травке, голос мальчика, который дал ему сигарету, был для него как голос свыше. Как чеширские голоса Жанны Дарк. Я даже засомневался: а простую ли сигарету курили мальчики? Во всяком случае, забавно было читать, как Нагасаки возвращался домой и ему казалось, как и многим из нас в юности, что от него пахнет сигаретами и что родители об этом узнают. Разумеется, тут тонкий символ: сигаретный запах — это крылья, которые не спрятать и не скрыть. Как в любви. Правда, мой смуглый ангел?

А потом была новая встреча, уже в школе. И снова этот старшеклассник-ангел, и его дружки, словно в Нарнию взрослых, они увели Нагасаки в подсобку, или что-то вроде этого, там где спортсмены переодевались. И..  для Нагасаки, запах сигареты, странным образом срифмовался с этим запахом, мускатным и пряным запахом пропотевших тел мальчиков и загрустивших вещей. И снова мальчик из старшего класса достал сигарету. И Нагасаки спросил сигаретку и для себя..

Тончайший момент. Душа словно просила другого, в чём она нуждалась, как цветы — в солнце, а тело, губы — спросили зачем-то, сигаретку. Так иногда бывает и в любви. Мы сами путаемся в своих желаниях и сомнениях, и желаем чего-то смертельно… а губы зачем-то говорят что-то грустное, любимому человеку, словно он умирает от жажды по вам, а вы ему даёте — веточку клёна, или грустные слова: давай останемся друзьями (что для влюблённого звучит так же безумно, как если бы он умирал от жажды, а вы ему сказали: давай будем енотами? Или апрельским дождём..) или печенье, или.. сомнение, пряное и мускатное, как подгоревшее печенье Мадлен.

В эту ночь, Нагасаки лежал в постели, ему не спалось, и вдруг за окнами раздались звуки пожарной сирены.. И мальчик вскочил, голым, и подбежал к окну. Впрочем, быть может ничего этого не было. Каждый сам, в меру своего открытого или надорванного сердца, поймёт тайный символ рассказа. Зная биографию Мисимы, не сложно предположить, что этот пожар — тайный отсвет в его душе, разгорающейся бисексуальности, а быть может это огонь чистой поэзии, или трагической судьбы.. любви. Страшно и прекрасно, когда любовь — равна судьбе. Почти как солнечное затмение: луна и солнца блаженно равны. Вспоминается стих Фета: Когда читала ты мучительные строки.. (заканчивающееся словами: там человек, сгорел).

Ну вот, рецензия дописана. Мой взгляд, словно партизан-лунатик с цветами незабудок, нежно ползёт по столу к фотографии смуглого ангела, в зелёной футболочке. Боже мой, зачем ты так искушаешь меня, ангел? В третий раз уже… у меня так обезвоживание будет. Жара. А это такой маленький рассказ Мисимы..

Пойду приму душ. И сигарету там закурю. И вино возьму в душ, бутылку дорого и роскошно выдуманного французского вина Шер ля ви. Надеюсь, воду не отключат, иначе это как в романтической палате для душевно больных: под несуществующем душем, я курю незажжённую сигарету. Просто стою в ванне, голый, с фотографией смуглого ангела.. и с сизым томиком Мисимы. Словно три грустных любовника, принимающих душ в ласковой и моросящей тишине.