Цитаты из книги A Tale for the Time Being

Вся эта история с философией началась из-за того, что мамина компания издавала ту серию под названием "Великие умы философии Запада". Как ты, наверно, догадываешься, "Великие умы философии Запада" бестселлером не были, так что мама принесла одно из завалявшихся собраний домой в надежде, что это поможет папе обрести смысл жизни, ну, и, опять же, книги достались ей совершенно бесплатно. Он начал с Сократа, а потом разделывался примерно с одним философов в неделю. Не думаю, что это особо помогло ему со смыслом жизни, но, по крайней мере, у него появилась чёткая цель, а это чего-то стоит. Мне кажется, не так важно, что — главное, найти это что-то, занять себе руки, пока власть эту бессмысленно жизнь. А все свои представления об организации можешь забыть, потому что все эти журавлики, шляпы, кораблики и бомбочки и рядом не лежали со штуками, которые складывал папа. Эти штуки были оригами-на-стероидах, абсолютно безумные и прекрасные. Вообще-то он любил складывать из "Великих умов философии Запада" — прочитав пару страниц, вырезал их из книги с помощью макетного ножа и линейки со стальным краем. Как ты, наверно, знаешь, в западной философии довольно много великих умов, и книги были напечатаны на супертонкой бумаге, чтобы умов в серию влезло побольше. Папа говорит, из тонкой бумаги легче складывать, особенно если делаешь что-то сложное, вроде Trypoxylus dichotomous (это японский жук-носорог) или Mantis religiousa (это богомолов обыкновенный). Складывал он только те умы, которые ему не нравились, так что у нас теперь было полно насекомых из Ницше и Гоббса.

Кстати о правилах, у этих двоих были совершенно отпадные ритуалы буквально для всего, для любого занятия, какое только можно представить, ну, например, когда они умывались, или зубы чистили, или даже по-большому ходили. Я не шучу. Они кланялись и благодарили туалет, и читали молитву о спасении всех существ. Молитва эта, кстати, дико прикольная — вот она:

Когда я хожу по-большому, Я молюсь вместе со всеми существами, Чтобы мы избавились ото всей грязи и разрушили Яды жадности, гнева и глупости.

Сначала я такая, ну нет, я этого делать точно не буду, но когда ты тусуешься с людьми, которые всегда суперблагодарны за все и ценят даже самые простые вещи, и всегда говорят «спасибо», в конце концов, это к тебе тоже привязывается, и в один прекрасный день, спустив воду, я повернулась к унитазу и сказала: «Унитаз, спасибо», — и это было совершенно естественно. 

"Первое, чему они учили нас, — как убивать себя. " Слова прозвучали тихо, но отчетливо. Я оглянулась, но за спиной у меня никого не было, только тяжелый послеполуденный свет отбрасывал длинные тени в саду, да шелестел на ветру бамбук. Но голос я узнала. "Может, ты думаешь, это странно? Мы были солдатами, но прежде чем показать нам, как убивать врага, они учили нас убивать себя. " ... "Они раздали нам винтовки. Они показали нам, как большим пальцем ноги нажать на курок. Как упереть кончик дула в углубление под челюстью, чтобы оно не соскользнуло…" Моя рука поднялась и пальцы легко прикоснулись к месту под подбородком. "Здесь. " Пальцы сложились пистолетиком, средний и указательный надавили на точку прямо под челюстью. Я не могла пошевельнуться. "Именно так. Мы должны были скорее покончить с собой, чем дать захватить себя Мерикен. Они заставляли нас практиковаться вновь и вновь, и, если мы колебались или делали ошибку, они били нас палками, пока мы не падали. Вообще-то они били нас в любом случае, правильно мы все делали или нет. Так они укрепляли наш боевой дух. "

И еще одно — напоследок. Я тут только что узнала нечто крайне позитивное. Я узнала, что старина Марсель Пруст написал не просто одну книгу под названием À la recherche du temps perdu. На самом деле он написал целых семь! Круто, правда? À la recherche du temps perdu оказалась дико долгой историей в несколько тысяч страниц, и ему пришлось публиковать ее в виде нескольких отдельных томов. И самый последний том называется Le temps retrouvé, а это значит «Найденное время». С ума сойти, правда? Так что теперь мне надо держать ушки на макушке и постараться найти старое издание Le temps retrouvé. Я отнесу его в магазинчик хэнд-мейда на Харадзюку, и посмотрим, может, мне удастся уговорить даму, которая там работает, послать томик той хакерше, чтобы она сделала для меня еще одну книгу-концепт, и тогда я напишу в ней историю старушки Дзико.

На что похоже расставание? На стену? На волну? На поверхность воды? Световая рябь, мельтешение развивающихся элементарных частиц? Каково это- пробиться, протолкнуться насквозь? Пальцы её шарят по шероховатой поверхности сна, осязая и узнавая сплетение волокон, понимая, что это- бумага, что вот-вот прорвётся, но она хранит ещё память об упругости, о течении соков в сосудах, о высящемся стволе. Дерево было прошлым, бумага- настоящим, и все же всеми фибрами бумага помнит о том, как быть единым, неразделимым телом. Она помнит свои соки, как сон.