Idol, Burning

Мне кажется, что, когда выражаешь примитивные эмоции, превращаешься в примитивного человека.

Вздохи, словно пыль, скапливались в комнате, всхлипывания проникали в щели между досками пола и впитывались в дерево шкафов. Скрип неаккуратно передвигаемых стульев, хлопанье дверей, зубовный скрежет и упреки накапливаются, просачиваются наружу и стекают по стенам вниз, к фундаменту, наслаивается пыль, разрастается плесень, и понемногу дом стареет. Начавший разваливаться из-за всех этих неприятностей дом иногда, по-моему, даже ждет, когда его разрушат.

Чтобы управлять своим телом, нужна сила духа. Мне гораздо легче двигаться, когда меня влечет за собой музыка, как если бы я ехала на поезде или на эскалаторе. Люди, сидящие на пассажирских сиденьях в поезде во второй половине дня, выглядят беззаботными, какими-то мирными – я думаю, это потому, что их охватывает спокойствие от того, что они «перемещаются». Спокойствие от того, что ты не двигаешься, но при этом перемещаешься, позволяет беззаботно играть в телефон или спать.

Постепенно я стала испытывать воодушевление от того, что специально мучаю свое тело и уродую его, я поняла, что подсознательно стремлюсь испытать боль и тяжесть. Я словно отнимаю у себя физическую силу, деньги, время – все, что имею, и вкладываю это во что-то. Так я будто очищаюсь. Пока я вкладываюсь во что-то в обмен на муки, мне кажется, что мое существование имеет смысл.

«И сегодня земля круглая, работа не заканчивается, айдол непогрешим»

Сами посудите, утром он говорит тебе прямо в ухо: «Доброе утро». Понимаете? Просыпаешься, и первое, что слышишь, – голос Масаки-куна. Ди-ли-линь, уже утро, вставай! Дили-линь, уже утро, вставай! Туман в голове рассеивается, ты разом просыпаешься, хлопаешь по голубенькому будильнику, а тебя подбадривают: «Вот молодец! Давай весь день в том же духе!» – и куда деваться? Так весь день и продолжаешь в том же духе.

... мир, в котором существовала наполовину выдуманная я, был ласковым. Все провозглашали любовь к айдолу, и эта любовь пускала корни в наших жизнях.

И тогда я понял, что искусственный смех никто не отличит от настоящего и никто не поймет, что я чувствую.

Болело так, как в четыре года, когда слезы выступают сами по себе, даже если ты просто упала.