Idol, Burning

Мне кажется, что, когда выражаешь примитивные эмоции, превращаешься в примитивного человека.

Вздохи, словно пыль, скапливались в комнате, всхлипывания проникали в щели между досками пола и впитывались в дерево шкафов. Скрип неаккуратно передвигаемых стульев, хлопанье дверей, зубовный скрежет и упреки накапливаются, просачиваются наружу и стекают по стенам вниз, к фундаменту, наслаивается пыль, разрастается плесень, и понемногу дом стареет. Начавший разваливаться из-за всех этих неприятностей дом иногда, по-моему, даже ждет, когда его разрушат.

Чтобы управлять своим телом, нужна сила духа. Мне гораздо легче двигаться, когда меня влечет за собой музыка, как если бы я ехала на поезде или на эскалаторе. Люди, сидящие на пассажирских сиденьях в поезде во второй половине дня, выглядят беззаботными, какими-то мирными – я думаю, это потому, что их охватывает спокойствие от того, что они «перемещаются». Спокойствие от того, что ты не двигаешься, но при этом перемещаешься, позволяет беззаботно играть в телефон или спать.

Постепенно я стала испытывать воодушевление от того, что специально мучаю свое тело и уродую его, я поняла, что подсознательно стремлюсь испытать боль и тяжесть. Я словно отнимаю у себя физическую силу, деньги, время – все, что имею, и вкладываю это во что-то. Так я будто очищаюсь. Пока я вкладываюсь во что-то в обмен на муки, мне кажется, что мое существование имеет смысл.

«И сегодня земля круглая, работа не заканчивается, айдол непогрешим»

Сами посудите, утром он говорит тебе прямо в ухо: «Доброе утро». Понимаете? Просыпаешься, и первое, что слышишь, – голос Масаки-куна. Ди-ли-линь, уже утро, вставай! Дили-линь, уже утро, вставай! Туман в голове рассеивается, ты разом просыпаешься, хлопаешь по голубенькому будильнику, а тебя подбадривают: «Вот молодец! Давай весь день в том же духе!» – и куда деваться? Так весь день и продолжаешь в том же духе.

... мир, в котором существовала наполовину выдуманная я, был ласковым. Все провозглашали любовь к айдолу, и эта любовь пускала корни в наших жизнях.

И тогда я понял, что искусственный смех никто не отличит от настоящего и никто не поймет, что я чувствую.

Болело так, как в четыре года, когда слезы выступают сами по себе, даже если ты просто упала.

Айдол стоит жизни.

Я – часть аплодисментов, часть приветственных голосов, часть анонимных комментариев

Я не жила, а копилась, будто старый хлам. Жила, а мой дом разваливался.

Я хотела, чтобы его песни вечно звучали во мне. Я не знала, что буду делать дальше, увидев его последний миг на сцене, потеряв все, что у меня было. Если я не буду со своим кумиром, это буду уже не я. Придется просто как-то доживать жизнь.

Вдыхая энергию зала, колышущийся волнами голубой свет, наше дыхание, в этот момент он заново создавал эту песню, слетавшую с его окрашенных красным губ. Мне показалось, что я слышу ее впервые. Море синих фонариков — зал, вместивший несколько тысяч людей, показался мне тесным, давящим. Айдол обнимал нас теплым светом.

Все посты заключены в четырехугольные рамки, в кружочках одинаково вырезаны иконки, одинаковым шрифтом люди подбадривают его или сердятся на него. И мои посты, и я сама - часть всего этого.

В тот момент я не могла сделать выбор между тем, что нужно услышать и принять, а от чего бежать, чтобы защититься.

Учеба, секция, подработка, кино, куда ходишь с друзьями, или кафе, где ты ешь, или одежда, которую покупаешь на заработанные деньги, — обычно так расцвечивают свою жизнь, облекают её плотью, делают ее богаче. Я иду против течения. Через своего рода аскетизм я сосредотачиваюсь на хребте.