Волчье время. Германия и немцы: 1945–1955

Момент, когда бюст Гитлера был приобретен чернокожим солдатом за три плитки шоколада (щедрая плата по тем временам), стал для многих немцев важнейшим этапом денацификации.

Образ усталой смерти, которая слишком слаба, чтобы унести с собой всех, довольно точно отражает состояние, в котором уцелевшие в войне принимаются за восстановление.

Нацисты поимённо получали соответствующие указания, сопровождавшиеся угрозой: "В случае отказа явиться на работы вашу явку обеспечат выпущенные на свободу политические заключённые"

«Должно ли призведение искусства быть естественным?» — вопрошал иллюстрированный журнал Die Frau в 1947 году, комментируя опубликованную в номере репродукцию кубистского женского портрета Пикассо: «О том, что у женщины два лица, говорят часто, это привычная тема. Каждый воспринимает эти слова как метафору. Но стоит художнику и в самом деле отразить эту двуликость в своей картине - и дилетант в испуге шарахается от нее».

Мир плюша и тяжелой дубовой мебели улетучился вместе с дымом от огня, в котором все это сгорело; в моду вошла эстетика воздушности, невесомости – изящных перил, смело выгнутого бетона, хрупкого стекла и волнистых стен.

Потом кое-кому из них было стыдно, потому что, кого бы я ни спрашивала об этом собрании, никто на нем не присутствовал.

Многие немцы вели себя по отношению к своим соотечественникам-переселенцам не менее враждебно, чем к иностранным DP. Из этого факта, впрочем, можно сделать утешительный вывод, что их эгоизм по крайней мере не был продиктован расизмом.

Гельмут Коль говорил о «благодати позднего рождения», о том, что младшим поколениям «легко судить» своих отцов. Однако была еще и благодать пережитых ужасов. Воспоминания о ночных бомбежках, суровых голодных зимах первых послевоенных лет и борьба за выживание в условиях хаоса и разрухи отбивали у многих немцев желание задумываться о прошлом. Они сами чувствовали себя жертвами и не желали утруждать себя мыслями о подлинных жертвах.

Стремление к психологическому комфорту боролось со стыдом и чаще всего выигрывало.

Страдания не понять без той радости, которая им сопутствует.

Денацификация и демократизация вели себя по отношению друг к другу как поссорившиеся сёстры — и вместе плохо, и порознь невозможно.

Сегодня, когда Холокост не вызывает никаких сомнений и разночтений, а воспоминание о преступлениях гитлеровского режима стало субстанциальным ядром немецкой культуры, уверенность и безапелляционность, с которой политические силы и общественность вставали на защиту даже самых отъявленных военных преступников, поистине ошарашивают и удручают.

Глобке как соавтор нюрнбергских расовых законов активно содействовал изоляции и преследованию евреев. Его возвращение на политический олимп уже в ФРГ вызвало в 1950 году ожесточённые парламентские дебаты; с ним же были связаны позорные государственные меры, направленные на его незаконную реабилитацию, и воспрепятствование осуществлению правосудия. В ответ на взрыв общественного возмущения по поводу назначения Глобке Аденауэр ответил: «Пока нет чистой воды, грязную не выливают».

Приписываемая себе участь жертвы, называемая в социологии самовиктимизацией, освободила большинство

немцев от потребности осмыслить, осознать и осудить нацистские преступления, совершенные от их имени.

Эти 545 народных судов рассмотрели дела 900 тысяч человек и установили различную степень причастности: главные виновники, активные и пассивные соучастники преступлений, косвенно причастные и непричастные. Осуждены были в итоге всего 25 тысяч активных национал-социалистов, в том числе 1667 «главных виновников».

За определение свободы слова и образа, за границу между моралью и развратом разгорелась настоящая культурная война.

Случай, когда четырнадцатилетний подросток повесил пятилетнего ребенка на оконном переплёте, потому что ему «просто захотелось посмотреть, как он будет висеть», объявили прямым следствием чтения комиксов. Учителя регулярно проверяли школьные ранцы детей на предмет наличия в них Микки Мауса, «Акима», «Зигурда», «Фикса и Фокси». Всю эту «гадость» изымали и периодически — по мере накопления — публично сжигали на школьном дворе.

«Я так жду четверга, я так жду нашей встречи», — пела Эвелин Кюннеке в нашумевшем шлягере 1946 года. Это весёлая, заводная песня о радостном предвкушении свидания с возлюбленным. Но в конце Эвелин напоминает своему избраннику: «Но вот что я ещё должна тебе сказать: не забудь захватить с собой побольше жратвы!»