Молчание цвета

Не знаю, хорошо это или плохо, но я – человек тактильный. Мне необходимо не только наблюдать красоту, но и по возможности трогать ее руками. В музеях, где это запрещено, я беспомощно вожу по воздуху пальцами, пытаясь ощутить границы дозволенной близости к источнику моего восхищения. Со стороны это выглядит, наверное, совсем по-идиотски, но поделать с собой ничего не могу. На улице же я абсолютно свободна в изъявлении чувств, потому прикасаюсь ко всему, до чего дотянусь, будь то скрипучие ставни и щербатые поручни мостов, трещинки старых сводчатых дверей или неровный каменный шов стен. Могу постоять в обнимку со столетним деревом или долго наблюдать густое, заторможенное мшистыми берегами и илистым дном бездвижие реки. Люди обычно убегают от прошлого, потому что спешат жить. Я же никак с ним не расстанусь.

Выпроводив всех на работу и управившись с уборкой, нани берется за готовку.
Сначала нарезает тонкой соломкой мясо – говядину или телятину. Обдает крутым кипятком, сразу же сливает воду. Мясо схватывается и меняет цвет. Нани отставляет его в сторону – приходить в чувство.
Потом она запекает в духовке болгарские перцы, горячими окунает в ледяную воду – так шкурка охотнее слезает. Баклажаны нарезает кружочками и обжаривает в небольшом количестве масла. Ошпаривает и очищает от шкурки помидоры, режет как на салат. Взбивает яйца в стакане холодного молока. Мелко крошит острый перец («обязательно зеленый, он ароматнее»).
Обмазывает дно неповоротливой чугунной сковороды топленым маслом. Выкладывает мясо. Далее – слоями, не забывая солить: жареные баклажаны («запомни – чем они ближе к мясу, тем оно вкуснее» «почему?» «потому что баклажаны идеально с ним сочетаются»), болгарский и острый перец, помидоры («обязательно сверху, иначе не дадут приготовиться другим овощам, особенно – картошке» «а картошку почему не положила?» «потому что ее в этом блюде не должно быть» «быть не должно, а говоришь» «не нуди!»). Нани заливает овощи молочно-яичной смесью, накрывает сковороду фольгой и ставит томиться в духовку. Спустя час убирает фольгу и прибавляет жар, чтобы корочка подрумянилась.
Гарнира не предусмотрено – летняя запеканка самодостаточное блюдо. Ей нужно дать недолго постоять – буквально минут десять, и подавать к столу – с солоноватым деревенским хлебом и мягкой брынзой.

На­кры­ло на Ан­глий­ской на­бе­реж­ной. Пла­ка­ла, за­рыв­шись в грудь сыну. Жа­ло­ва­лась и оправ­ды­ва­лась.

– Вре­ме­на на­ста­ли со­всем без­ра­дост­ные. Но ты же ви­дел, я дер­жа­лась. Я чест­но ста­ра­лась. Я не жа­ло­ва­лась, я ни разу тебе не по­жа­ло­ва­лась! Тер­пе­ла, сце­пив зубы.
– Мам.
– Мы та­кие иди­о­ты! Мы че­рез мно­гое про­шли, дей­стви­тель­но че­рез мно­гое. Мы на­ив­но по­ла­га­ли, что, без­ро­пот­но про­хо­дя эти ис­пы­та­ния, ото­дви­га­ем их от на­ших де­тей. Ста­ра­лись под­сте­лить со­лом­ки вам вез­де. Бе­рег­ли, как мог­ли. Но ви­дишь, как вы­шло. Мы все про­ва­ли­ли, сы­нок. Мир со­шел с ума, он ни­ко­гда не бу­дет та­ким, ка­ким лю­би­ли его мы.
– Мам!
– Ты от­лич­но зна­ешь, как непро­сто пи­сать. Слов­но го­да­ми ды­шать впол­си­лы. Или жить в кро­меш­ной тем­но­те, за­пре­тив себе бо­ять­ся. Я ста­ра­юсь – сколь­ко могу. Но, ка­жет­ся, я немнож­ко сло­ма­лась. И, вполне воз­мож­но, что не немнож­ко. Пи­сать ста­ло со­всем нев­мо­го­ту. Ведь по­смот­ри, ка­кие без­на­деж­ные на­ста­ли вре­ме­на! Ка­кие без­душ­ные и страш­ные!
– Мам!!!
– Да, сы­нок?
– Хо­чешь, я тебе по­дер­жан­ную «де­вят­ку» на «Ави­то» куп­лю?

У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину, и стоишь там, отрешенный и бесконечный, с ликованием ощущая себя частицей этой правды. В ту секунду ты соткан из высоты и всего того, что суетливо передает тебе в пестром узелке земля: белесое пятно ромашкового поля, сумрак векового леса, мычание коров, лай пастушьей собаки. Земля говорит с тобой голосом матери – я здесь, я с тобой, я всегда буду с тобой. Горы же молчат голосами наших отцов. Обнимают ледяными крыльями ветра, смотрят за спину и никогда – в глаза, кружат над головой одинокими птицами. Такие близкие и такие далекие, такие свои и не свои. Час на вершине – и тебе будто заново сотворили сердце. Час на вершине, и ты – снова ты.

В разговоре с дедом он сказал удивительные слова, которые Левон, крепко запомнив, повторяет иногда про себя. Придышивается.

«Жестокость мира не от Бога, а от нас, взрослых. Потому, может, Он нам и не полагается. Быть может, Бог только для детей», - протянулв тот день задумчиво тер Тадеос, чем окончательно подкупил деда, ценящего в людях умение сомневаться.

Король оранжевое лето,- поет Левон, доедая солнечную оладью, и думает о том, что Бог, скорее всего, для всех. Но не все взрослые пока об этом догадываются.