Семнадцать мгновений весны

Чем меньше запретов во внутренней жизни государства, тем труднее проникать враждебной идеологии, экономике, политике: не на чем ловить людей. Когда людям все можно, в разумных, конечно, пределах - ни в коем случае нельзя благословлять скотство, - тогда мне, разведчику, нечего делать в такой стране.

Единственная гарантия против войны - это людская память.

Разведчика губит не риск и не случай, и не предательство. Разведчика может погубить только одно - страх.

Штирлиц поднялся, не спеша подошел к Холтоффу, тот протянул рюмку, и в этот миг Штирлиц со всего размаха ударил Холтоффа по голове тяжелой граненой бутылкой. Бутылка разлетелась, темный коньяк полился по лицу Холтоффа.
«Я поступил правильно, – рассуждал Штирлиц, выжимая акселератор „хорьха“. – Я не мог поступить иначе».

– Какая разница, – пожал плечами Штирлиц, – гестапо или разведка? Мы, в общем-то, несмотря на трения, делаем одно и то же дело.

Штандартенфюрер! Я смертельно устал. Мои силы на исходе. Я честно работал, но больше я не могу. Я хочу отдыха…

Слова сильны только тогда, когда они сложились в Библию или в стихи Пушкина

Приказывают умирать. Нет еще таких приказов - жить, сдаваясь врагу. Не научились писать.

Разведчик сдается сразу, или не сдается вовсе. За редким исключением он разваливается после применения специальных мер головорезами Мюллера.

Запоминается последняя фраза. Важно войти в нужный разговор, но еще важнее искусство выхода из разговора.