Цитаты из книги Моя летопись

Держал себя Ленин очень просто, без всякой позы. Поза всегда вызывается желанием нравиться, жаждой красоты. Красоты Ленин не чувствовал никогда и ни в чем. Так, Луначарский был барином и поэтом. Румянцев - орлом. Шептуны - все робеспьеры и мараты, хотя в присутствии Ленина все поджимали хвосты. Все позировали. Разговаривал Ленин с маратами тоном дружелюбным и добродушным, объяснял им то, что они не сразу ухватывали. И они умиленно благодарили Ильича за науку. <...> И так, держа себя добродушным товарищем, он мало-помалу прибирал всех к рукам и вел по своей линии, кратчайшей между двумя точками. И никто из них не был ему ни близок, ни дорог. Каждый был только материалом, из которого вытягивал Ильич нитки для своей ткани. <...> Он никого из них не выделял. Зорко присматривался узкими монгольскими глазами, кого и для какой цели можно использовать. <...> Друзей и любимцев у него, конечно, не было. Человека не видел ни в ком. Да и мнения о человеке был довольно низкого. Сколько приходилось наблюдать, он каждого считал способным на предательство из личной выгоды [* прим. моё: и почему бы это... ср. с описанием Тэффи конкретных поступков людей из ее окружения: в Одессе, в Париже]. Всякий был хорош, поскольку нужен делу. А не нужен - к черту. А если вреден или даже просто неудобен, то такого можно и придушить. И все это очень спокойно, беззлобно и разумно. Можно сказать, даже добродушно. Он, кажется, и на себя смотрел тоже не как на человека, а как на слугу своей идеи. (Тэффи. "Новая жизнь"//Моя летопись)

Подали чай с печеньем; все как полагается в буржуазных домах, но разговоры пошли опять все те же: меньшевики... Энгельс сказал... твердокаменный... Плеканов... Плеканов... Плеканов... меньшевики... кооптация. Все это было чрезвычайно скучно. Разбирались какие-то мелкие дрязги, кто-то ездил за границу, привозил бестолковые партийные сплетни, кто-то рисовал карикатуры на меньшевиков, которые по-детски веселили бородатых "твердокаменных" марксистов. Между ними уютно фланировали матерые провокаторы, о роли которых узнавали только много времени спустя. <...> Все эти беседы для постороннего человека были неинтересны и уважения к беседующим не вызывали. Они никогда не говорили о судьбах России, никогда не волновало их то, что мучило старых революционеров, за что люди шли на смерть. Жизнь шла мимо них. И часто какое-нибудь важное событие - забастовка большого завода, какой-нибудь крупный бунт - заставало их врасплох и поражало неожиданностью. Они поспешно посылали "своих", и те, конечно, опаздывали. Так проморгали они гапоновское движение да и многое другое, о чем потом досадовали. Но жизнь их мало интересовала. Они были по уши погружены в съезды, кооптации и резолюции.

(Тэффи. 45 лет//Моя летопись: "Это было вскоре после японской войны. 45 лет тому назад... Россия вдруг сразу полевела... Помню, был женский съезд, она [Коллонтай] выступила и начала свою речь словами: - Не знаю, каким языком говорить, чтобы меня поняли буржуазные женщины.")

По вечерам выползала из трюма какая-то графская горничная, куталась в драгоценную манильскую шаль, становилась у борта, подпиралась кулачком, пригорюнивалась и тихо пела: Гори, гори, моя звезда, Звезда любви, звезда рассветная… Как-то на какой-то недолгой стоянке оказалась борт о борт около нас угольная баржа, черная — вся дым и сажа. Звали ее «Виолетта». Закопченный, как ламповый фитиль, матросик с этой «Виолетты» долго всматривался в графскую горничную. Отходил от борта, снова подходил. Глаз не мог оторвать. — Кажется, наша Травиата одержала победу, — шутили пассажиры. Но горничная была горда и на закопченного матросика не глядела. Гори, гори, моя звезда-а… Но когда «Виолетта» отчалила, матросик вдруг, перегнувшись, крикнул: — Анюта! Вы? Горничная оторопела, вскинула глаза. Губы у нее побелели. — Господи! Да никак… ваше сиятельство!.. Наш барин… Ей-богу!., что же это… И, обернувшись, растерянно говорила нам: — Кто же их знал, где они. Я долго добро стерегла, да вон все равно все растащили. Она мяла в руках драгоценную шаль. — Все как есть растащили. До капочки.

С. 209: "Занятная история произошла у Толстого с пишущей машинкой. Машинку эту взял он у Марии Самойловны на две недели, да так и не вернул. Мария Самойловна, человек очень деликатный, прождала больше года, наконец решилась спросить: - Не можете ли вы вернуть мне пишущую машинку? Она мне сейчас очень нужна. Толстой деловито нахмурился: - Какую такую машинку? - Да ту, которую вы у меня взяли. - Ничего не понимаю. Почему я должен вернуть вам машинку, на которой я пишу? Мария Самойловна немножко растерялась: - Дело в том, что она мне сейчас очень нужна. Это ведь моя машинка. - Ваша? Почему она ваша? - строго спросил Толстой. - Потому что вы заплатили за нее деньги, так вы считаете, что она ваша? К сожалению, не могу уступить вашему капризу. Сейчас она мне самому нужна. Повернулся и с достоинством вышел".

Веселый солнечный день догорал. Оживленные улицы, народ, снующий из магазина в магазин… И вдруг чудная, невиданная картина, точно сон о забытой жизни, – такая невероятная, радостная и даже страшная: в дверях кондитерской стоял офицер с погонами на плечах и ел пирожное! Офицер, с по-го-на-ми на плечах! Пи-рож-ное! Есть еще на свете русские офицеры, которые в яркий солнечный день могут стоять на улице с погонами на плечах. Не где-нибудь в подвале, затравленный, как зверь, закутанный в бумазейное тряпье, больной, голодный, самое существование которого – трепет и смертная угроза для близких… И вот – день, солнце и народ кругом, и в руке невиданная, неслыханная, легендарная штука – пирожное! Закрыла глаза, открыла. Нет, не сон. Значит – жизнь. Но как все это странно… Может быть, мы так отвыкли, что и войти в эту жизнь не сумеем…

С. 208: "Как-то пригласил он меня совершенно неожиданно позавтракать с ним в ресторане. - Что с тобой, голубчик? - удивилась я. - Аль ты купца зарезал? - Не твое дело. Завтра в двенадцать я за тобой зайду. Действительно, в двенадцать зашел. - Где же мы будем завтракать? - спросила я. Уж очень все это было необычайно. - В том пансионе, где живет Алданов. - Почему? В пансионах всегда все невкусно. - Молчи. Вот увидишь, все будет отлично. Приезжаем в пансион. Толстой спрашивает Алданова. - Absent[2]. Сегодня завтракать не будет. Толстой растерялся: - Вот так штука! И куда же это его унесло? Да ты не волнуйся. Мы его разыщем. Я знаю ресторанчик, где он бывает. Разыскали ресторанчик, но Алданова и там не оказалось. Толстой окончательно расстроился: - Где же мы его теперь найдем? - Да зачем тебе непременно нужен Алданов? - удивлялась я. - Ведь ты же с ним не сговаривался. Позавтракаем вдвоем. - Пустяки говоришь, - проворчал он. - У меня денег ни сантима. - Значит, ты меня приглашал на алдановский счет? Он выпучил глаза, разинул рот и вдруг закрякал по-утиному самым добродушным нутряным смехом. - А у тебя деньги есть? - спросил он. Я раскрыла сумку: - На двоих не хватит. - Ну подожди. Давай смотреть карту. Стали смотреть по правой стороне, где цены. Я выбрала яйцо всмятку, он - какую-то странную штуку, вроде толстой жилы, очень дешевую, но разрезать ее не было никакой возможности. Он стал просто жевать один конец, а другой ерзал на тарелке. Старый лакей смотрел на него, пригорюнившись по-бабьи. В общем, завтрак прошел превесело, хотя Алексей очень бранил Алданова, что тот ни с того ни с сего дома не завтракает: - Непорядок".

(Алексей Толстой)