Моя летопись

Из парикмахерской выскочила знакомая дама.
— Безобразие! Жду три часа. Все парикмахерские
битком набиты… Вы уже завились?
— Нет,— отвечаю я растерянно.
— Так о чем же вы думаете? Ведь большевики
наступают, надо бежать. Что же вы так нечесаная
и побежите?

Оленушка стала убежденной вегетарианкой, ва­рила для себя какие-то прутья и таскала кусочки мя­са у мужа с тарелки.

— Ну что ж,—успокоила ее другая.—Писатель
должен многое испытать. Максим Горький в молодо­
сти нарочно пошел в булочники.
— Так ведь он в молодости-то еще не был писа­
телем,— заметила собеседница.
— Ну, значит, чувствовал, что будет. Иначе за­
чем бы ему было идти в булочники?

Любил
говорить фразами одного персонажа из «Леона Дрея» Юшкевича.
— Сегодня очень холодно. Подчеркиваю
«очень».
— Удобно ли вам в этой комнате? Подчеркиваю:
«вам».
— Есть у вас книги для чтения? Подчеркиваю:
«для».

Уверенность, что буквально никто не со­бирается нас расстреливать, наполняла душу радостным удивлением и довольством.

Да, голубчик, не разглядел, видно, кого садишь? Теперь вези. Страшный, черный, бесслезный плач. Последний. По всей России, по всей России… Вези!..
Дрожит пароход, стелет черный дым.

Жизнь пишет свои произведения по формуле ста­ринных романов. С эпилогом: «Ирина вышла замуж и, говорят, счастлива. Сергей Николаевич нашел забвение в общественной деятельности…»
Все быстро, торопливо и все ненужно.

Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера. Ничем тебя не сломить!

Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-ка­кие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…

Последний мой поклон русской публике на рус­ской земле.
Прощай, мой последний поклон…

Я заступилась за «Шилку». Что же из того, что она мала? Она тем не менее пришла в Черное море именно из Владивостока.
— Мы это и считаем удачной случайностью, ко­
торая, наверное, больше не повторится. И сейчас
она, наверное, попала бы в тайфун.
Мне неловко было объяснять ему, что для меня лично тайфун и есть самое интересное.

Тащили нас медленно, остановки были частые и долгие. На вокзалах буфеты и уборные закрыты. Видно было, что волна народного гнева только что прокатилась и просветленное население еще не вер­нулось к будничному, земному и человеческому. Всю­ду грязь и смрад, и тщетно взывало начальство к «чоловикам» и «жинкам», указывая им мудрые старые правила вокзального обихода,—освобо­жденные души были выше этого.

Он был очень милый человек, русский француз, сохранивший от забытой родины только обычай самому разрезывать за обедом жареную курицу.

— Актрисам нашим ни о чем ни полслова. Все
равно, если даже очень громко завизжать, так новый
строй наладить не успеют — нам утром надо уез­
жать.

Буду думать о том, как бы они (прим.- красные) нас жарили (может быть, это поможет). Воображаю, как моя рябая визави суетилась бы! Она хозяйственная. Раздувала бы щепочки… А что бы говорил Гуськин? Он бы кричал: «Позвольте, но у нас контракт! Вы мешаете ей выполнить договор и разоряете меня как антрепренера! Пусть она сначала заплатит мне неустойку!»

Нет, я ресто­ранов не люблю. И чего хорошего, когда вы кушае­те суп, а какой-нибудь сморкач сидит рядом и ку­шает, извините, компот.
— Чего же тут дурного? — недоумевает Аверчен­
ко.
— Как чего дурного? Притворяйтесь! Не понимае­
те? Так куда же он плюет косточки? Так он же их
плюет вам в тарелку. Он же не жонглер, чтобы
каждый раз к себе попадать. Нет, спасибо! Я таки
повидал ресторанов на своем веку.