Цитаты из книги Килл Крик

– Однако, – продолжил Сэм, – как и Мор, я не хочу отворачиваться от того ущерба, что способно нанести зло. Зло растлевает. Зло поражает, подобно инфекции. А инфекция – штука неприглядная. Начинается она медленно, но если ее не лечить, в итоге будет много боли, гноя и всякой неприятной дряни, от которой уже не спрячешься. Вот что такое хоррор для меня – когда что-то скверное прячут… – Под ковер? – Уэйнрайт не смог удержаться от отсылки к первому роману Сэма. Сэм сдержанно улыбнулся: – Верно. Если замести что-то скверное под ковер, оно не исчезнет. Оно начнет там гнить. Принцип «с глаз долой – из сердца вон» в хорроре не работает. Тьма вернется и овладеет твоей жизнью. В этом корень всех страхов – в потере контроля. В неспособности остановить зло.

– Я считаю, что, перед тем как втягивать читателя во что-то необычное, нужно вначале прочно утвердиться в обыденном. Поэтому я начинаю с описания повседневности, а затем медленно, но верно наполняю ее сверхъестественным. Не знаю… Может быть, именно за это люди любят мои книги. В персонажах и обстановке они узнают себя и свою жизнь. Я с пониманием и уважением отношусь к иным взглядам на хоррор. Этот жанр, так же как научная фантастика и фэнтези, может и должен поощрять авторов свободно экспериментировать, искать свои уникальные пути. Мой путь заключается в том, чтобы начать с чего-то совершенно обыкновенного, приземленного, а потом постепенно расширять трещины в фасаде, впуская тьму.

– Настоящий хоррор для каждого человека свой, мистер Уэйнрайт, – вмешался старик. – И, как писатели, мы должны найти способ установить связь с каким-то количеством людей. Не со всеми. На такое никто не способен. Именно поэтому у всех нас свои подходы к ремеслу. Разные, но одинаково имеющие право на существование. И снова в доме воцарилась тишина. Казалось, даже огонь притих, пока властные слова Себастьяна разносились из гостиной по другим комнатам. – Однако вот важный нюанс: мне кажется, есть кое-что, объединяющее все виды хоррора. Если я заведу вас в темную комнату и кто-нибудь выскочит на вас и закричит: «Бу!» – вы невольно вздрогнете и, может быть, даже испугаетесь. Но тут же придете в себя. – Голос Себастьяна плыл вверх по лестнице. Он эхом отдавался в темном коридоре, проникал сквозь щели под дверями, в пустые спальни. – Но что, если по пути к двери я расскажу вам, что в этой комнате встретила свой конец очень злая старуха и каждую ночь, когда часы бьют двенадцать, она возвращается сюда и бродит, вытянув перед собой руки со скрюченными артритом пальцами, пытаясь нащупать то, чего не видят ее затуманенные катарактой мертвые глаза? Что, если, закончив рассказ, я заведу вас в темную комнату и запру, и вы будете сидеть там всю ночь, не зная покоя, думая лишь о том, что может скрываться во мраке, что может коснуться вас мертвенно-холодными руками?

Мор коснулась рукой спинки стула. Гостиная. По сумрачным просторам сознания Мор пронеслась мысль, и Мор ее поймала. Гость – иная. Незачем в эту комнату заходить гостям. Мор всегда ненавидела гостиные. От этого слова в мозгу возникал образ домочадцев, собравшихся, чтобы славно скоротать время вместе, – жалкая идиллия Нормана Роквелла. Мор знала, что многие люди и вправду считают, будто живут так, но она этим людям не верила. В семье всегда есть тайны. Папочка ходит налево. Мамочка сидит на таблетках. Сыночек как-то слишком увлеченно мучает во дворе насекомых. А дочка… Ну что же, дочка напортачила, верно? Дочка сбежала – решила, что влюбилась.

– Это и есть ручей, – сообщил Уэйнрайт. – Давайте попробуем еще раз: кто-нибудь знает, почему его назвали Кровавым? Мор досадливо вздохнула и еле слышно шепнула Сэму: – Только молчите. – В книге, – сказал Дэниел, – Адьюдел предполагает, что на этом месте случилось побоище, возможно, во время Гражданской войны, приграничная стычка Канзаса и Миссури. – Я сильно сомневаюсь, что ручей так назвали из-за побоища, – возразил Себастьян. – «Кроп» по-голландски «мукá». Возможно, когда-то этот ручеек не был таким маленьким и жалким, на нем стояла мельница, и первые поселенцы называли его Мучным. Потом здесь стало селиться все больше людей, они не знали голландского и стали звать ручей Кропавым, а потом «Кропавый» постепенно превратилось в «Кровавый». Это название – бессмысленное сочетание слов вроде «крибле-крабле-бумс». – Или «христианского милосердия», – вставила Мор.

– Сталл… это… слушайте, нам всем хочется верить в чудеса, верно? Даже загадочному сносу церкви мы стремимся найти мистическое объяснение. Потому что, если мы докажем, что призраки существуют, что сверхъестественное существует, это, в свою очередь, докажет существование загробной жизни и, наконец, – для пущего эффекта он воздел вверх указательный палец, – существование Бога. И высиживать еженедельную службу в церкви, получается, необязательно. Душа теперь спокойна, ведь с таким доказательством можно не сомневаться: смерть – это не конец.

– Страх очень похож на секс, – продолжала Мор. – Грубый, первобытный, и, когда он хорош – когда он и впрямь хорош, – бывает даже немного больно. Но это приятная боль, вы же понимаете? Толстяк кивнул и попытался что-то сказать, но лишь выдохнул. Мор погладила его палец. Вверх-вниз. Вверх-вниз. – Потому что в этом и заключается суть хоррора. В боли. В невыносимой, всепоглощающей боли. Такой реальной, такой жестокой, что ты почти что испытываешь извращенную потребность в ней. От нее мурашки бегут по коже, намокает киска и твердеет член. Боль нужна нам, чтобы ощущать себя живыми. Она доказывает нам, что мы существуем. И настоящий ужас начинается, когда мы осознаем, что погоня за этим ощущением – за доказательством нашей подлинности – привела нас в страшное темное место, откуда нет выхода. Вот истинный ужас. Когда соблазнитель набрасывается на нас и сделать уже ничего нельзя. Мы потеряли контроль над ситуацией. И теперь нас ждет чудовищная, невообразимая расплата. Мор стиснула палец Гэри так, что кончик побелел. Другой рукой она схватила с его тарелки нож для стейка. – Вот, к примеру, секунду назад вы были уверены, что я к вам клеюсь. Мор прижала острие ножа к пальцу Гэри, завела прямо под изящно подстриженный ноготь. – А сейчас я загоню вам этот сраный нож под ваш поганый ноготь. Мор легонько нажала – кончик ножа погрузился в мягкую плоть. Под ногтем расплылось крошечное кровавое пятнышко.

Как мне доказать вам, что силы, обитающие в этом доме, реальны? Я с радостью пошел бы на что угодно, лишь бы убедить вас, дорогой читатель, что все испытанное мной в этих стенах не игра моего воображения. Увы! Мне нечего предложить вам. Потому что сердцем я знаю, что все это правда. А если вы до сих пор отказываетесь верить в могущество дома на Кровавом ручье… что ж… могу лишь призвать вас посетить его самим. Как только вы прибудете туда, как только перешагнете через порог и пройдете по сумеречным коридорам, вы поверите. Вы поверите. Д-р Малкольм Адьюдел, «Фантомы прерии»

Уэйнрайт выдержал ее взгляд. Даже зрелище деформированного зрачка его не смутило. Он принялся постукивать пальцем по ноге, готовясь нанести следующий удар. – А это из рецензии на вашу предыдущую книгу «Поход плоти»: «Мор снова лезет из кожи вон, шокируя всех и вся в достойной восхищения, но бессмысленной попытке доказать, что женщина способна писать мерзости не хуже мужчины». От звука, с которым Мор опустила свой стакан на кофейный столик, Дэниел вздрогнул. – Если бы эту книгу написал Баркер или Паланик, если бы Кроненберг снял об этом фильм, никто бы и не вякнул. – Значит, вы думаете, что хоррор – это мужской клуб? – Я думаю, мне единственной из сидящих в этой комнате предлагали издательский договор в обмен на минет.