Всемирная библиотека. Non-Fiction. Избранное

Сопоставление Истории и автобиографии не сработало. Из этого текста ничего не понятно ни про Гиббона, ни про падение и упадок Римской империи. Ни по отдельности, ни целокупно, то бишь в комплексе.

Жил такой себе ничем не примечательный Гиббон, приехал в Рим, увидел развалины и настолько впечатлился, что 12 лет жизни писал одну книгу. И впечатлился не чем-то, не вопросом возникновения этого величия и мощи, именно гибелью этого гиганта. Причинами его развала и падения. Закономерностями, по которым становится прахом и тленом то, что кажется вечным и незыблемым. Таким образом этот Гиббон породил "проблему Гиббона", над которой уже столетиями бьется историческая наука. Всё как будто понятно, а все равно не всё, не складывается цельная и совершенная картинка.

История Гиббона безусловно является книгой художественной. Такова реальность современной исторической науки. Типа и слабая работа с источниками и как-то не создал Гиббон цельной системы анализа. И сам себе он противоречит. А во всем виноваты христианство и роскошь.

Но есть компетентное мнение, что современная историческая наука со всеми ее достижениями не намного дальше продвинулись в изучении этой "проблемы Гиббона'.

Скажем так, у" проблемы Гиббона" две стороны: одна Римская империя, а вторая сам Гиббон. Ищите, читатели, разгадки сами, по мере своего разумения.

А для красоты и общего эффекта незавешенности закончим текст цитатой из великого Гиббона:

"Скептицизм и отсутствие положительных верований могут удовлетворять лишь очень немногих людей, одаренных пытливым умом, но народной массе до такой степени свойственны суеверия, что, когда ее пробуждают из заблуждения, она сожалеет об утрате своих приятных иллюзий."

Когда человек имеет готовое умозаключение, в этом случае это - Карлейль суть зло, потому что плохой. Ибо Карлейль породил Ницше, а Ницше - Гилера. Согласитесь, формулировочка напоминает цепочку разбуженных от декабристов до Ленина. И надо сказать, что все суждения подобного типа отдают такой степенью упрощения реальности, в которой они не то, что граничат с идиотией, а именно ей и являются.

Так вот Борхес имеет готовое умозаключение. И в этой ситуации он как ловкий паучек ткет сеть. Этот текст являет собой не образец рассуждения, а скорее убеждения. Попытки убеждения, попытки сотканной в причудливую паучью сеть из суждений, фактов, цитат.

А библиотекарь Хорхе и не обязан уметь рассуждать. Ведь его голова это склад маленьмих разноцветных стеклышек, из которых он умеет собрать любую мозаику.
Да, получилась красивая иллюзия.

Залюбуешься. Но не стоит этого делать. Правда выглядит по-другому.

Карлейль велик. Велик тем, что отверг иллюзию века Просвещения о поступательном развитии цивилизации и человеческого общества. Уже в середине 19го века трезво оценил несостоятельность демократии, превратившейся сейчас в трескучую погремушку для манипуляций социумом.

Уморительно смешны цитаты, котрые Борхес приводит из Эмарсона:
"Иногда кажется, что все книги в мире написаны одной рукой; по сути они настолько едины, что их несомненно создал один вездесущий странствующий дух".

То есть никто ничего не писал, существование творцов отрицается. Безликий рой с общим интеллектом, коллективным разумом вместо человечества. Существует только некле хран лище идей-библиотека, где всеми книжками заправляет слемой Хорхе))

И еще: "Природа - это ежесекундная вечность, пробуждающая на моих клумбах те же розы, которые услаждали халдеев в их висячих садах". Братцы Эмерсон и Борхес, тут того, селекция как бы шагнула. Сорта роз уже давно другие.

Вот что пишет Честертон о Карлейле, это совсем не та куцая и непонятная цитата, которую втиснул в свою паутину ловкий паучок Хорхе:

" Он отрицал все постулаты, на которых основывался век разума. Он отрицал теорию прогресса, предполагавшую, что мы должны быть лучше людей двенадцатого века. По его мнению, были ли мы лучше людей двенадцатого века, зависело всецело от того, выбрали мы либо заслужили такое бытие."

Коротенький, но очень душевный ангелологический обзор: Борхес проходится по Библии, по иудейской и христианской традициям, уделяет внимание Каббале (за что низкий ему поклон), затрагивает ислам, приводит строки различных авторов, воспевающих ангелов либо просто смотрящих на этих созданий со сколько-нибудь оригинальной точки зрения.

Очень жаль, что этот обзорчик столь скромных размеров, но сдается мне, что если бы он был больше, вышло бы не так тепло. А так можно взглянуть на произведение с разных сторон: с чисто ангелологической и просто человеческой, душевной – кто не посещал в мечтах мир ангельский?

Собственно, антология по ангелологии, наведшая меня на это творение, сделала благое дело: составители воспользовались цитатами, взятыми из «Истории ангелов», что, с одной стороны, вроде как не противоречило предмету, и нельзя было выставить создателям обвинение в дилетантстве, а с другой – как-то сразу подводило черту под человеческим видением ангелов.

Так что интересующимся ангелологией неплохо было бы начать с «Истории ангелов» как простенького введения в сложный предмет.

Небольшое эссе о изменении в сознании людей отношения к записанной мысли сквозь века и культуру. Нам сейчас кажется странным, что могло быть такое время, что мыслящие люди сознательно избегали записи своих мыслей и даже считали подобную практику злом. А между тем так было, знаменитые учителя древности считали, что нельзя доверять знания кому попало, что «Учитель выбирает себе ученика, но книга не выбирает читателей, они могут быть злодеями или глупцами». «Писать в книге обо всем означает оставлять меч в руках ребенка». И позднее - «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не подрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». И в этом, несомненно, был смысл – есть множество примеров из истории, когда мысль писателя была понята превратно, извращена и использовалась во зло.
Но время шло и книги завоевывали мир. И произошла еще одна революция – книги начали читать в одиночестве и про себя, что тоже кажется нам сегодняшним странным, однако, в древности книги читали сообща и в слух, и из-за того, что книг было мало, и из-за веры людей, что именно слово имеет значение, а не книга сама по себе. Книга рассматривалась просто как предмет, который может дать знания.
И, наконец, книга стала священной сама по себе. «Человек переходил непосредственно от письменного знака к пониманию, опуская знак звучащий: странное искусство, зачинателем которого он был, искусство читать про себя, приведет к поразительным последствиям. По прошествии многих лет оно приведет к идее книги как самоцели, а не орудия для достижения некоей цели. (Эта мистическая концепция, перейдя в светскую литературу, определит необычные судьбы Флобера и Малларме, Генри Джеймса и Джеймса Джойса.) На понятие о Боге, который говорит с людьми, чтобы что-то им приказать и что-то запретить, накладывается понятие об Абсолютной Книге – о Священном Писании.»

Сразу скажу, что для знакомства эта книга-провал! Очень много умудренностей, мыслей в потоке и идей, которые мозг не может переварить.

Мне показалось, что эта книга может взбесить любого психолога.

А так, если в целом, то мне понравились главы:
-Толкование Гомера;
-Лабиринты детектива и Честертон;
-Рецензии на фильмы и критика;
-Книжные рецензии и заметки и многое другое.

Борхес успел просто уместить все. И личностей, и книги, и фильмы, и войну.

Читать книгу не просто, местами тяжело. Поэтому, советую читать ее дозировано и вдумчиво.

А я оставлю ее в библиотеке у себя и обязательно куплю произведение Борхеса.

В эссе «Стена и книги» Борхес вспоминает современника Ганнибала, китайского императора Шихуанди из династии Цин, который завоевал 6 царств, уничтожил феодальную систему, распорядился начать строительство Великой Стены и - уничтожить все книги, «потому что к книгам обращались его противники, чтобы восхвалять правителей древности».

• Герберт Алан Джеймс сообщает, что прятавших книги клеймили раскаленным железом и приговаривали к постройке стены-пожизненно.

• в Мое царствование все вещи носят имена, которые им подобают!

====================================================================

«Добивает» неискушенного читателя мыслью Бенедикто Кроче и Вальтера Патера (Walter Pater, 1839—1894):- Каждое искусство стремится быть музыкой. Которая не что иное как форма.А все «формы обладают смыслом сами по себе…»
В.Патер: -Социальная тематика отсутствует в произведениях Патера. Его интересуют искусство, литература, религия и философия отдаленных исторических эпох. Культивировать в себе остроту чувственных восприятий, вечно искать новых впечатлений, стремиться к красоте — вот, по П., цель нашего существования. Шедевры архитектуры, живописи или ваяния воспринимаются П. как выражение мировоззрения.
Benedetto Croce; 25 февраля 1866 — 20 ноября 1952)-« Истинный смысл исторического познания нельзя постичь, если не отталкиваться от того принципа, что сам дух и есть история, что в каждый отдельный момент он и творит историю, и сотворяется ею. То есть несет в себе всю историю и совпадает в ней с самим собой. Смена забвения в истории воскрешением не что иное, как жизненный ритм духа». История как повествование о реальном оказалась подвидом искусства как повествования о возможном. Позже философ практически отождествлял историю и философию, считая первую результатом мыслительной деятельности разума, осмысливающего самого себя, и высшей ступенью развития духа («Теория и история историографии» (1917)). Историк не восстанавливает историю, а пишет её, это творческий акт, проникая в духовную сущность явлений и при этом выражая своей деятельностью духовные потребности эпохи. Кроче объективистски подходит к исторической науке: в ней нет места субъективным суждениям и оценкам. Помимо этого, история обладает катарсическим эффектом в отношении человека: зная её, он освобождается от груза прошлого. Вместе с тем, он отвергал воззрения Гегеля и Маркса на историю, рассматривая её как «собрание лжи».

Статья или эссе "Аргентинский писатель и литературные традиции" входит в сборник литературоведческих работ "Обсуждение" (1932).

Писатель в самом начале ставит вопрос, существует ли проблема отношения аргентинских писателей к литературной традиции, и даёт прямой ответ: это лжепроблема. (Вообще в работе Борхес несколько раз ставит вопрос и даёт ясный ответ, что очень мне понравилось.)

Во-первых, считалось, что аргентинская литературная традиция проявляется в гаучистской поэзии (согласно Википедии, "гáучо — социальная, в том числе иногда и субэтническая группа в Аргентине, Уругвае и штате Риу-Гранди-ду-Сул в Бразилии, близкая по духу американским ковбоям"). Борхес же пишет следующее:
"Основой творчества гаучистов... Идальго, Аскасуби, Эстанислао дель Кампо и Хосе Эрнандес" писатель, историк, журналист, автор фундаментальной "Истории аргентинской литературы" (1917-1921) Рикардо Рохас (1882-1957) "считает поэзию пайядоров, то есть фольклорные песни гаучо", так как народная поэзия написана 8-стопным стихом и поэты-гаучисты пользуются им. Борхес же заметил. что аргентинский классик Бартоломе Идальго начинал своё творчество с 11-сложных стихов, заимствованных у итальянцев.

Борхес считает, что между фольклорной традицией гаучо и гаучистской поэзией существует фундаментальное различие: "народные деревенские или городские поэты раскрывают в своих стихах только самые общие темы - страдания из-за любви... и т.д., - причём пользуются при этом ... самой распространённой общей лексикой. В отличие от них гаучистские поэты сознательно культивируют народную речь... Язык народных поэтов не всегда грамотен, но все ошибки проистекают из их необразованности. Гаучисты же намеренно ищут самобытные словечки, стремятся к переизбытку местного колорита".
Вывод из этого тезиса Борхес делает такой:
"гаучистская поэзия... - это литературное течение, столь же искусственное, как и всякое другое... Народ чрезвычайно серьёзно относится к самому акту сочинения песен и потому инстинктивно старается избегать
просторечий и стремится употреблять наиболее пышные слова и обороты".

Борхесу "кажется ошибочным утверждение, будто аргентинская поэзия должна изобиловать местным колоритом и описанием различных... реалий аргентинской жизни". "...аргентинцы... должны... верить в возможность оставаться аргентинцем и без нагромождения местного колорита". "На словах националисты
превозносят творческие способности аргентинца, а на деле они ограничивают нашего писателя, сводя возможности его поэтического самовыражения к куцым местным темкам".

В заключение Борхес пишет, что аргентинская традиция - это вся культура: "Мы не должны ничего бояться, мы должны считать себя наследниками всей вселенной и браться за любые темы, оставаясь аргентинцами".