Поход на Бар-Хото

История — ценный зверь, охотиться на него позволено лишь по государственной лицензии

У ненависти обязательно найдётся причина, а любовь беспричинна.

Только великие народы воюют не за выгоду, а за честь.

Стоит хоть раз что-то изложить на бумаге – как всё, не вошедшее в этот текст, испаряется из памяти, и потом, как попугай, всегда повторяешь одно это. Наша жизнь – то, что мы о ней написали. Всё остальное – мираж, майя.

Самое удивительное, что это подействовало – глаза грозного Чжамсарана тоже увлажнились. Пряча слёзы, он склонил голову и сказал, что при мысли о предстоящей этим людям мучительной смерти у него сердце обливается кровью – но увы, другого выхода нет. Монголы вызывают у соседних народов презрение, а должны внушать страх. Китайцы, японцы, русские должны знать, что мирные незлобивые кочевники способны на всё, как это было при Чингисхане, иначе жалкой будет их участь.

Когда пламя заката заливает степь,
я вспоминаю тебя.
Когда горные снега становятся пурпурными
и золотыми,
я вспоминаю тебя.
Когда первая звезда зовет пастуха домой,
когда бледная луна окрашивается кровью,
когда всё вокруг покрывает тьма,
и нет ничего,
что напоминало бы о тебе, –
я вспоминаю тебя

У ненависти обязательно найдется причина, а любовь - беспричинна.

Я терпел здесь множество неудобств, страдал от зноя, холода и дурной воды, вшивел, покрывался фурункулами, болел дизентерией, – но никогда и нигде не чувствовал себя свободнее, чем в Монголии.

Сентябрь едва начался, дни стоят ясные, теплые... Это время года создано для воспоминаний.

Я не нашел в ней (Монголии) того, что искал, не написал роман, не стал буддистом; зато, в отличие от Петербурга, где близость верховной власти искажает пропорции вещей, где призраки выдают себя за мужчин и еще чаще — за женщин, где книги сочатся туманом и на звон золота покупают запах пищи, где нет правды, а есть только целесообразность, — здесь, на этой скудной земле, я жил среди живых, видел все цвета мира, ходил рядом со смертью, любил и был счастлив».

В любом случае ему удалось то, что для меня с моими писательскими потугами осталось недостижимым, – на кончике его пера возник целый мир, в котором человек может жить, быть счастлив и даже находить себе примеры для подражания. Не в этом ли состоит цель каждого пишущего?

Признание бурят полезным элементом общества наверняка связано было с его тоской по жене. В двухмесячной разлуке он простил ей духовную неразвитость и езду на велосипеде.

Победа всегда остается за той из двух враждебных сил, которая сотворена из хаоса.

Передо мной – моя Белая Тара, взгляд семи ее глаз напоминает мне о том, зачем все мы проходим наш земной путь.

– Он собирался написать в своей газетке, что Будда любил жидов больше всех наций, а их веру почитал истинной. Бурштейн и клюнул.
– Будда отправился в нирвану, объевшись в жаркий день жареной свининой, – сказал я. – Как то не по еврейски.
– Смотри ка! – приятно удивился он. – Не знал…

Газар – расстояние, на котором в степи, в безветренный день, слышен крик молодого здорового мужчины. Для простоты я всегда считал два газара за версту, хотя это чуть больше.

Тем не менее чувствовалось, что укрепления возводили тибетские мастера. В отличие от китайцев, верящих, будто кропотливостью можно победить время и сохранить общий замысел в любой части целого, даже если как целое оно перестанет существовать, тибетцы придают мало значения эстетике материала и детали. Их влечет обаяние чистой формы, а ее внутренность они заполняют всем, что попадется под руку.

Дамдин ответил цитатой из своего любимого Ницше:
– «Отзывчивый, мягкий, скромный, доброжелательный – таким вы хотели бы меня видеть? В этом случае я был бы идеальный раб».

Один из подъехавших пронзил его пикой. Раненый подался вперед, когда пику выдернули из тела, но не застонал. Второй удар также не вырвал у него стона. Ему рассекли грудь, но он и тогда не потерял угасающей воли – отвел глаза в сторону и, по прежнему не издав ни звука, тихо умер.