Лавка древностей

– Что тут делается! – завопил мистер Свивеллер, возводя очи к потолку. – Она не ведает вкуса пива! Разве его распробуешь с одного глотка!

Мы говорим про таких людей, что они впали в детство, но это все равно, что сравнивать смерть со сном. Какое неуместное уподобление! Кто видел в тусклых глазах слабоумных стариков светлый, жизнерадостный блеск, веселье, не знающее удержу, искренность, не боящуюся холодной острастки, неувядающую надежду, мимолетную улыбку счастья? Кто находил в застывших безобразных чертах смерти безмятежную красоту сна, который вознаграждает нас за прожитый день и сулит мечты и любовь дню грядущему?

А по словам одного поэта, венец творенья – честный человек.

Определить род занятий или ремесло мистера Квилпа было бы трудно, хотя его интересы отличались крайней разносторонностью и дел ему всегда хватало.

Я, мама, считаю, что в безобидном веселье и в бодрости духа Бог не видит большего греха, чем в белых священнических воротничках, и напрасно эти болтуны одно порочат, а за другое заступаются.

Бывало, скажут мне: «Какой у вас здесь красивый обычай — засаживать могилы цветами! Но на них грустно смотреть — почему они сохнут, умирают?» А я им отвечаю: «Прошу меня извинить, но, по моему разумению, это хороший признак: значит, живым неплохо живется».

Очутившись в таком отчаянном положении, другой на его месте пристрастился бы к вину, но для мистера Свивеллера в этом не было бы ничего нового, а потому, узнав, что Софи Уэклс утрачена им навсегда, он решил пристраститься к игре на флейте, так как это вполне добропорядочное, солидное, унылое занятие не только отвечало его собственным печальным мыслям, но было способно пробудить братские чувства и в сердцах соседей по дому.

"Старик взял безжизненную руку и, грея, придал её к груди. Эта рука протянулась к нему, когда по её губам скользнула прощальная улыбка; эта рука вела его, когда они странствовали вместе. Он поднёс её пальцы к губам, потом опять придал их к груди, шепнул:"Потеплели!" - и, словно умоляя помочь ей, оглянулся на тех, кто стоял рядом."

"Сколько беспокойных душ, метавшихся по всему свету в поисках утех, богатства и славы, возвращалось на склоне лет в родные места, надеясь обрести второе детство, прежде чем сойти в могилу!"

"А пони! Каким он может быть скромником, если захочет. Стоит, не шелохнётся, точно мраморные изваяние, но взгляд хитрый-прехитрый; впрочем, это всегда за ним водилось."

"Он спал крепким сном, и на лице его не осталось ни следа пагубной страсти, алчности, волнения, лихорадочного азарта - оно было само спокойствие, сама безмятежность и мягкость. Девочка увидела перед собой не игрока, не тень, возникшую в её комнате, и даже не того усталого, измученного человека, который в прежние дни так часто возвращался домой только на рассвете, - это был её дорогой друг, её кроткий спутник, её добрый, любящий  дед."

"Словом, будь у вас высокая душа, я бы не удивился, что вам хочется стать моим другом, но ведь душа-то  у вас низкая.
- У меня  низкая душа? - удивился Квилп.
- А вы как думаете! - сказал Дик. - При вашей-то  наружности! Уж если у вас есть какая-нибудь душонка, сэр, так, наверно, чёрная-пречёрная. Люди высокой души, - и Дик ударил себя в грудь, - по виду бывают совсем другие, можете в этом не сомневаться,сэр!"

"  Впрочем молчание не затянулось, ибо мистер Свивеллер  предварительно поведав нам нараспев,  что в горах его сердце, доныне он там и что для свершения доблестных, героических  деяний ему не хватает только арабского коня, отвёл взгляд от потолка м снова вернулся к презренной  прозе."

"Но какое это имеет значение, - со вздохом заключил мистер Свивеллер, - покуда нас на пир зовёт весёлый звон стаканов и  осеняющие нас  крылья дружбы не роняют  ни пёрышка! Какое это имеет значение, покуда в крови кипит искромётное  вино и мы упиваемся  блаженством  и страданьем!"

Женится на ком захочет! Посмел бы он только присвататься к кому-нибудь из них! Посмел бы только заикнуться об этом! Одна дама (вдова) твердо заявила, что она зарезала бы его, если б он решился хоть намекнуть ей о своих намерениях.

Все то чистое, доброе, что уносит смерть, никогда не забывается, никогда!

Неужели ты думаешь, что далеко отсюда не совершаются дела, которые служат лучшим памятником умершим?