Лавка древностей

И, обрадовавшись новому слушателю, хоть и ребенку, старуха пустилась
рассказывать, как она со слезами и стенаниями вымаливала себе смерть, когда
муж у нее умер, и как надеялась, придя сюда впервые молодой женщиной, полной
безграничной любви и безграничного горя, что сердце ее на самом деле
разорвется от тоски. Те дни давно миновали, и хотя печаль никогда не
оставляла ее, все же с годами мучительная боль утихла, и посещение кладбища
стало для нее долгом - но долгом приятным. Теперь, спустя пятьдесят пять
лет, она говорила о покойном, словно он - юноша во цвете лет, приходился ей
сыном или внуком, и превозносила его мужественность и красоту, сетуя на свою
дряхлость и немощность. И в то же время она говорила о нем как о муже,
ушедшем от нее будто только вчера, говорила о их грядущей встрече в ином
мире и, отрешаясь от своего настоящего, вспоминая себя совсем юной, вновь
переживала счастье той миловидной молоденькой женщины, которая, казалось,
умерла вместе с ним.

Не однообразные дни, которые ничто не скрашивало: ни развлечения, ни дружба; не унылые, холодные вечера и одинокие длинные ночи; не отсутствие бесхитростных удовольствий, столь милых сердцу ребенка; не сознание собственной беспомощности и легкая уязвимость души единственное, чем дарило ее детство, - не это исторгало жгучие слезы из глаз Нелл. Она чувствовала, что старика гнетет какое-то тайное горе, замечала его растущую растерянность и слабость, по временам дрожала за его рассудок, ловила в его словах и взглядах признаки надвигающегося безумия, видела, как день ото дня ее опасения подтверждаются, знала, что они с дедом одни на свете, что в беде им никто не поможет, никто их не спасет, - вот причины волнения и тоски, которые могли бы лечь камнем и на грудь взрослого человека, умеющего подбодрить и отвлечь себя от тяжелых раздумий. Каково же было нести такую ношу ребенку, когда он не знал избавления от нее и видел вокруг только то, что непрестанно питало его мысли тревогой.
А старик не замечал никаких перемен в Нелли.

Что девочка могла поделать, как не отдавать деду каждую монету, которая
попадала к ней в руки, - ведь иначе, поддавшись искушению, он ограбил бы их
благодетельницу. "Если рассказать людям всю правду, - думала Нелл, - его
сочтут сумасшедшим; не давать денег, он раздобудет их сам, но потворствовать
ему - значит еще больше распалять снедающую его страсть и, может быть,
потерять надежду, что когда-нибудь он излечится от нее". Изнывая от всех
этих мыслей, сгибаясь под тяжестью горя, которым ни с кем нельзя было
поделиться, томясь страхом, когда старик вдруг исчезал, тревожась за него,
даже когда он сидел дома, она истаяла, побледнела, глаза ее потухли, на
сердце камнем легла тоска. Все прежние горести, удвоенные новым
предчувствием беды, новыми сомнениями, вернулись к ней. Они не покидали ее
днем, они толпились вокруг ее изголовья и ночь за ночью вставали в ее снах.

Если найдутся на свете люди, не знакомые с чувством пустоты, которое несет за собой смерть, — чувством томительной, гнетущей пустоты и одиночества, которое преследует даже самых сильных духом, когда им на каждом шагу недостает кого-то близкого, дорогого, когда каждый, сам по себе ничего не значащий предмет сливается в их воспоминаниях с любимым существом, каждая вещь в доме становится памятником и каждая комната — могилой, — если найдутся на свете люди, не знакомые со всем этим, не испытавшие всего этого на себе, им не понять, как медленно влачилось для старика время, в какой тоске изнывал он, не обретая того, что искал.

Прежде всего он припомнил обстоятельства, приведшие его в этот город, а были они таковы: заглянув накануне вечером в контору мистера Самсона Брасса в отсутствие этого джентльмена и его ученой сестрицы, мистер Квилп наткнулся там на мистера Свивеллера, который был занят тем, что спрыскивал пыль законов джином с горячей водой, а заодно старательно увлажнял им свою бренную плоть. Но поскольку всякая плоть — сиречь глина, — впитав в себя излишнюю влагу, становится ненадежной, сдает в самых неожиданных местах, плохо удерживает отпечатки и лишается крепости и силы — та же участь постигла и мистера Свивеллера, который так усердно смочил свое бренное тело джином, что оно находилось в совершенно разжиженном, хлипком состоянии, а потому и мысли, приходившие ему в голову, быстро теряли свою форму и безнадежно путались.