
Когда камень становится текстом: о соборе, времени и романе Виктора Гюго
Да простят меня поклонники Виктора Гюго, но я поставила «Собору Парижской Богоматери» 3/5.
И дело вовсе не в том, что мы с Гюго категорически не сошлись характерами. Его «Человек, который смеётся» мне в своё время очень даже понравился, поэтому к «Собору» я подходила без предубеждений и даже с определённым предвкушением.
Атмосфера книги
Признаюсь честно, читалось мне очень тяжело, невероятно медленно и местами мучительно (я даже откладывала книгу пару раз), а периодически с одним очень интеллектуальным внутренним комментарием: «Фу».
А всё потому, что Средневековье у Гюго я буквально ощущала кожей: грязь, теснота, толпы, нищета, жестокость, телесность, какая-то общая липкость происходящего — всё это вызывало у меня почти физическое отвращение.
С одной стороны, это скорее комплимент автору, если спустя почти двести лет читатель морщится от описаний. Это ведь прямое доказательство того, что атмосфера работает, а с другой — наслаждения чтением лично мне это не добавляло.
Тем не менее, чем дальше я читала, тем сильнее понимала одну важную мысль сия произведения: главный герой этого романа — вовсе не Эсмеральда, не Квазимодо, не Клод Фролло. Главный герой — сам Собор Парижской Богоматери.
Вся история словно выстроена вокруг него. Люди приходят и уходят, любят, страдают, совершают чудовищные поступки, гибнут, а он остаётся — огромный, древний, молчаливый свидетель эпохи.
Да, описание самого собора я читала ну просто непростительно долго (несколько раз даже засыпала), но мысль Гюго о связи архитектуры и книгопечатания — это, пожалуй, одна из самых сильных идей, которые я вынесла из романа.
Когда-то человечество рассказывало о себе через камень. Храмы, соборы, барельефы, фасады становились огромными книгами, в которых поколения оставляли свои представления о Боге, власти, страхе, красоте и мире, а потом появилось книгопечатание.
И, скажем так, мысль обрела другой носитель. То, что раньше высекали в камне, теперь можно было напечатать на бумаге. Идея о том, как одна форма человеческой памяти постепенно вытесняет другую, мне показалась невероятно красивой. Вот в такие моменты я понимала масштаб Гюго, насколько глубока и интересна его мысль.
Но потом снова начиналось очередное пространное описание, и мой внутренний читатель тихонько ложился на пол.
Квазимодо и Эсмеральда
А вот главы, связанные с Квазимодо и Эсмеральдой, мне действительно нравились. В их взаимодействии было что-то гораздо более живое и эмоциональное, чем во многих других линиях романа. Именно там я наконец переставала продираться через текст и начинала по-настоящему чувствовать.
Хотя справедливости ради, история с происхождением героини в романе сама по себе раскрывается не сразу, поэтому подробности я бы всё-таки спрятала под спойлер.
Интересные факты о Гюго и его романе
Когда-то давно я уже интересовалась этой темой и интересными фактами о Гюго и его произведениях, поэтому попробую собрать интересности в один блок.
Гюго действительно во многом писал книгу ради собора, что лично для меня, чуть меняет восприятие романа.
К началу XIX века Нотр-Дам находился далеко не в лучшем состоянии. Собор пострадал от времени, переделок и революционных событий, а отношение к средневековой готической архитектуре было совсем не таким трепетным, каким кажется нам сегодня.
Гюго, страстно увлечённый архитектурным наследием, хотел привлечь внимание к исчезающему средневековому Парижу: все эти бесконечные описания, все архитектурные отступления, все размышления о зодчестве.
Собор здесь не декорация для трагической истории. Наоборот, трагическая история — в каком-то смысле декорация для собора. Роман вышел в 1831 году, привлёк огромное внимание к Нотр-Даму и стал частью более широкого общественного интереса к сохранению готического наследия. Позднее началась масштабная реставрация собора.
Получается удивительная вещь: я могу сколько угодно ворчать на затянутость романа, но книга действительно повлияла на то, как люди увидели архитектурный памятник. И тут моя троечка начинает чувствовать себя немного неловко, но кто я, чтобы отступать о сказанного? Поэтому тройка остаётся тройкой.
А знаете, как Гюго заставил себя наконец дописать роман?
Именно этот факт заставил меня думать, что прокрастинация — явление международное, историческое и, видимо, вечное. Гюго должен был закончить рукопись гораздо раньше, но у него постоянно находились дела поинтереснее: Париж, общественная жизнь, театр и всё то, что обычно внезапно становится крайне важным, когда у тебя горит дедлайн.
Когда откладывать работу стало уже практически невозможно, писатель пошёл на радикальные меры.
По воспоминаниям его жены Адель, он фактически лишил себя возможности выходить из дома: убрал нормальную одежду подальше и оставил себе для работы большую серую вязаную одежду. И это сработало! Роман был закончен.
Порой, глядя на собственные зависшие проекты, я начинаю опасаться, что методика заслуживает отдельного изучения.
Каков же итог?
Вот такой странный читательский парадокс. Мне не понравилось читать «Собор Парижской Богоматери», но чем больше я узнавала об истории создания романа, тем сильнее росло моё уважение к нему, ведь это книга вовсе не простое художественное произведение. Это книга о памяти и времени.
В каком-то смысле даже о том, как исчезают города и эпохи, но и о том, как литература действительно может изменить судьбу реального здания.
Моя оценка — 3/5, но это, пожалуй, одна из самых уважительных троек, которые я когда-либо ставила.










