Цитаты из книги Холодные глаза

Как рассказывала мама, с самого детства я докапывался с сотнями вопросов, пытаясь понять суть той или иной вещи, слова или действия. Она говорила: «Отец от твоих вопросов лез на потолок».

Зная дагестанскую судебную систему, я сказал бы, что любой, кого они обвинят, будет осужден. Статистика — менее одного процента оправдательных приговоров — говорила сама за себя. Либо дагестанская полиция настолько хороша, либо не имеет значения, насколько она хороша.

В тот момент я понял одну важную вещь, точнее, я слышал об этом и раньше, но, увидев конкретный пример, понял окончательно: на всякого сильного найдется еще более сильный. Все эти годы я ощущал, что полиция сильнее, что правоохранительная система (какой бы прогнившей она ни была) готова уничтожить настоящее зло при первой же удачной возможности, но теперь я понял, что это не я бессилен против зла. Это система не способна ему противостоять.

... я наблюдал за этим персонажем, способным вести жесткий допрос, угрожать человеку, выслушивать оскорбления местных жителей, а потом сесть за столик в кафе, пить чай и ковыряться в зубах.

... Для одних проблема, для других возможность.

Как вообще так происходит, что во сне ты сразу становишься участником событий, имеющим совершенно другую биографию, будто включил фильм с середины, и вот ты уже забыл, каков ты на самом деле, а только понимаешь, что ты наемный киллер или типа того…

Я подумал, что если бы наша жизнь, наш мир выглядел как часы, а войны, убийства, голод и болезни были поломками, ржавчиной, сбитыми настройками, то можно было бы все исправить. Что-то смазать, что-то подкрутить, отполировать, залить антикоррозийную жидкость, завести и запустить по новой.

Спустя три месяца активной работы внештатным репортером я понял, что хорошо быть в Дагестане журналистом, которому не нужно заниматься журналистикой.

– Хочу спросить, – сказала она и этим остановила мое погружение в подвальную тьму. – Вы это делаете для себя? Чтобы очистить свою совесть? Или ради них? ... – Не знаю. Я просто пытаюсь сделать все правильно.

– Я могу что-то сделать, – сказал я, но скорее сам себе. – Могу что-то исправить. – Можете, но смерть вы не исправите, Арсен. Я работаю врачом. Я пыталась много раз.

– Куришь? – спросил у меня внезапно оказавшийся рядом полицейский.

– Бросил, – ответил я.

Не знаю, почему именно так, ведь я даже не начинал, но, возможно, я сказал это, чтобы придать себе хоть какой-то вес в глазах других. Ведь если они не уважают мою профессию, то могли бы зауважать хотя бы за то, что у меня хватило силы воли бросить курить.

Позже я нашел этому объяснение, когда посмотрел видео популярного американского писателя о том, как писать рассказы. Там было сказано, что гораздо легче смотреть на открытый шкаф с монстрами, чем на закрытый, внутри которого кто-то острыми когтями скребет по стенке. Феномен неизвестного.

Будь я героем американского сериала, при встрече со мной другие герои подмечали бы: «Джонни, ю лук лайк э шит», и я соглашался бы.

Каждый для себя хороший человек, и у всех свой кодекс. Но в один момент, когда устанешь от этого, ты перестанешь судить других и начнешь вести себя по-взрослому.

Зная дагестанскую судебную систему, я сказал бы, что любой, кого они обвинят, будет осужден. Статистика – менее одного процента оправдательных приговоров – говорила сама за себя. Либо дагестанская полиция настолько хороша, либо не имеет значения, насколько она хороша.

Только не становись слишком хорошим журналистом – или станешь проблемой.