La señora Dolloway

Никогда, никогда он не страдал так чудовищно!

Чудовищный вечер! Он всё больше мрачнел, и не только из-за этого, а вообще. И он никак не мог поймать её, переговорить, объясниться. Везде толклись люди, и она вела себя как ни в чём не бывало. В том-то и ужас - её эта холодность, каменность, и так глубоко в ней сидит, сегодня утром он снова почувствовал. Непроницаемость. Но, видит Бог, он её любил.

Вниз, вниз, вниз затягивали перья и пёрышки сна, и вот он уже провалился и увяз в перьях.

Метла помела по мыслям, прометала ветки, детский говор, прохожих, шорох ног, грохот улицы, нарастающий, опадающий грохот.

Но вот что странно - всё разбивается вдребезги.

Сочиняем себя.

Спасён! Избавлен! - так бывает, когда привычка вдруг рушится и дух разгулявшимся пламенем ширится, клонится и вот-вот сорвётся с опор.

И мысль распласталась болотом, и три чувства нахлынули: снисхождение, любовь ко всем и - как их результат - захлёстывающий восторг, будто кто-то в мозгу его дёрнул верёвки, открыл шторы, он же стоял в это время сам по себе, но перед ним распростёрлись бесконечные улицы - иди по какой пожелаешь.

Взгляд, пройдя насквозь годы и чувства, неуверенно коснулся его лица; остановился на нём в поволоке слёз; вспорхнул и улетел, как, едва тронув ветку, птица вспархивает и улетает. Осталось только вытереть слёзы.

И зачем ворошить прошлое, думал он, зачем заставлять его снова страдать, не довольно ль с него тех чудовищных мук. Зачем же?

Никогда она этого не забудет.

... она на все смотрит глазами Дэллоуэя - тоже один из ужасов брака.

И есть же достоинство в людях; отдельность; даже между женой и мужем - провал; и с этим надо считаться, думала Кларисса, глядя, как он отворяет дверь ; с этим и сама не растанешься, и у мужа не будешь силком отымать, не то как раз и лишишься свободы, уважения к себе - словом, бесценных вещей.

"Чуть покачивались от слёз дорожка, няня, господин в сером, колясочка, поднимались и опадали."

"Но я-то хороша, подумала она и, снова взявшись за ножницы, призвала, словно королева, когда заснули телохранители, и она беззащитна (а ведь её обескуражил этот визит, да, он её выбил из колеи), и каждый, кому не лень, может вломиться и застать её под склоненнём кустом куманики, - призвала всё, что умела, всё, что имела - мужа, Элизабет, словом, себя самоё (теперешнюю, почти неизвестную Питеру) для отражения вражьей атаки."

"Столько тысяч раз видела она уже это лицо, и всегда чуть-чуть натянутое! Глядя в зеркало, она поджимала губы. Придавая лицу законченность. Это она - но законченная; заострённая, как стрела; целеустремлённая."

"Да, тяжёлая была жизнь, думала миссис Демпстер. Чего только не отняла. Радость; внешность и ноги. (Она подтянула под юбку культи.)
Внешность, думала она горько. Всё дребедень, моя милочка. Есть, да пить, да вместе спать в добрые и чёрные дни; тут не до внешности;..."

"Вот и всё, - сказала она, глядя в рыбную витрину. - Вот и всё, - повторила она, задержавшись у магазина перчаток, где до войны можно было купить почти безукоризненные перчатки. А старый дядя Уильям всегда говорил, что леди узнаётся по туфелькам и перчаткам."

"Во-первых, хорошо бы быть смуглой, как леди Бексборо, с кожей, как тиснёная юфть, и прекрасными глазами. Хорошо бы, как леди Бексборо, быть медленной, статной; крупной; по-мужски интересоваться политикой; иметь загородный дом; быть царственной; откровенной."