Просто дети

(...) secretly I knew I had been transformed, moved by the revelation that human beings create art, that to be an artist was to see what others could not.

“Patricia,” my mother scolded, “put a shirt on!”
“It’s too hot,” I moaned. “No one else has one on.”
“Hot or not, it’s time you started wearing a shirt. You’re about to become a young lady.” I protested vehemently and announced that I was never going to become anything but myself, that I was of the clan of Peter Pan and we did not grow up.

I was a dreamy somnambulant child. I vexed my teachers with my precocious reading ability paired with an inability to apply it to anything they deemed practical. One by one they noted in my reports that I daydreamed far too much, was always somewhere else. Where that somewhere was I cannot say, but it often landed me in the corner sitting on a high stool in full view of all in a conical paper hat.

I was completely smitten by the book. I longed to read them all, and the things I read of produced new yearnings. Perhaps I might go off to Africa and offer my services to Albert Schweitzer or, decked in my coonskin cap and powder horn, I might defend the people like Davy Crockett. I could scale the Himalayas and live in a cave spinning a prayer wheel, keeping the earth turning.

Как здорово было просто постоять у священных дверей «Бердленда», где витала благодать Колтрейна, или у «Файв спот» на Сент-Марк-плейс, где когда-то пела Билли Холи-дей, где Эрик Дольфи и Орнетт Коулмен, точно два живых молотка, разбили раковину, в которой джаз прятался от мира, впустили в нее вольный воздух.

Но он служил искусству, а не стране или церкви. Фенечки, джинсы и овчинная жилетка были для него не маскарадом, а символами свободы.

О ЛСД я только читала, в тоненькой книжке Анаис Нин «Коллажи».

Больше всего я любила неброское ожерелье из Персии. Оно состояло из двух металлических пластин с эмалевыми вставками, соединенных толстыми, черными с серебром шнурками, и походило на очень древний экзотический скапулярий.

Роберт умирал - творил молчание. Я занималась тем, чем мне суждено, - жила, напряженно вслушиваясь в молчание, которое можно выразить, только прожив целую жизнь.

Однажды Трумэн Капоте съязвил, что Керуак не пишет, а печатает на машинке. Но Керуак, барабаня по клавишам, выплескивал на бумагу свою личность.

Небоскребы были прекрасны. Ни за что не верилось, что эти здания - всего лишь оболочки корпораций. Это были монументы, олицетворяющие надменный, но благородный дух Америки. Каждый квадрант ободрял своей внешностью, хранил на себе отпечаток движения истории. Мир старый и мир новорожденный, воплощенные архитекторами и рабочими в камень и известку.

Я рассудила, что андрогин — это круто. Предположила, что андрогин — значит одновременно урод и красавец.

Сколько я ни пыталась написать для него бессмертные строки, они выходили слишком смертными.

Позднее он говорил, что церковь привела его к Богу, а ЛСД — к Вселенной.

Иногда проснусь ночью и вижу: он работает в тусклом освещении церковных свечей. Наносит на рисунок новые штрихи, поворачивает лист то так, то сяк — рассматривает во всех возможных ракурсах. Задумчивый, озабоченный, он поднимал глаза, перехватывал мой взгляд… И улыбался мне. Эта улыбка прорывалась у него сквозь все другие чувства и заботы. Даже когда миновало много лет и он был при смерти, испытывал адские боли.

Я жила ради любви, я жила ради искусства.

We never had any children," he said ruefully. "Our work was our children.