Sundial

Неудача столь же информативна, как и успех.

Если я попаду в тюрьму для детей, то мне там будет хорошо при условии, что у меня будут карандаши и бумага для рисования, а в камеру меня посадят одиночную.

…если человек достаточно умен, то ему точно ничего не будет.

Читаю я потому, что знание – это оружие, которое можно использовать для обеспечения безопасности.

Энни обожает истории о принцессах и прочие девчачьи штучки. Для своего возраста она совсем маленькая, вечно болеет и в какой-нибудь колонии для несовершеннолетних не продержалась бы ни минуты. Это как школа, только хуже, потому что там ничему не учат. Там надо знать только одно – как быть зверем.

Я убегаю к себе в комнату и с силой захлопываю за собой дверь. В голову приходит мысль, что мне было бы совсем неплохо в тюрьме, ведь мне так нравится одиночество и маленькие замкнутые пространства. Думаю, что там, где обычным людям скверно, мне только хорошо. К тому же у меня отменное здоровье. Как любит говорить мама, я здорова как лошадь.

– Ты поступила плохо, – говорит Павел, – я про голову куклы. Ты ранила ее чувства.
– Да она плевать на меня хотела, – возражаю я.
Павел качает головой, и у меня внутри все сжимается. Разочаровывать его для меня по какой-то непонятной причине невыносимо.

Я швыряю в пылающий костер оторванную голову моей старой куклы Джек. Он с ревом окутывает ее пламенем.– Это символ моего детства, – говорю я, – он летит в огонь, потому что теперь мне надо двигаться дальше. Я хочу собственных детей.Вслед за этими словами на меня лавиной обрушивается понимание того, что это чистая правда.

Я вдруг понимаю, что презираю свою семью. Они выставляли себя богами, но свергнуть их с небес на землю оказалось проще простого. Во мне бурлит смесь эйфории и пренебрежительности – то яростное столкновение двух атмосферных фронтов, которое так часто порождает бурю.

Я понимаю, что веду себя невыносимо, но остановиться, похоже, просто не в состоянии.

Палисандр утопает в весеннем цвету. Пока мы возвращаемся обратно в дом, в пронзительно-пурпурных цветках играют последние отблески розового заката. В груди набирает силу знакомое чувство, всегда переполняющее меня в Сандайле: что это единственное настоящее место на земле, а все остальное – что-то вроде грез.

…я, подобно очень многим, скорее всего, принимаю накал страстей за любовь.

Ему нравится, что я образованна и умна, но ничегошеньки не понимаю в этом мире. Как и идея вводить меня в курс дел. Какое-то время спустя я узнаю, что ему нравятся женщины с собственным мнением. Много женщин, у каждой из которых оно свое.

Мне чего-то жутко хочется, но чего именно, не понять.

Бар набит битком, от чего одним уютно, а другие, напротив, испытывают дискомфорт.

К семи я уже совершенно пьяна, но все равно вливаю в себя еще, чтобы добиться той стадии, когда ты идеальным фрагментом пазла встраиваешься в окружающий мир.

Койот еще не пришел в себя. Маленькие ножницы Мии продолжают делать в его организме свою работу, суетливо отрезая лишнее и накладывая заплатки. Я наблюдаю за ним, коснувшись кончиками пальцев стекла. Он явно спит. Меж зубов торчит кончик розового языка. В этой комнате, выложенной зеленой плиткой, он кажется совсем маленьким. Принято считать, что этот цвет несет успокоение, только вот кому? Собаки ведь дальтоники. А раз так, то успокоить он может только тех, кто сам так поступает с собаками.

Меня охватывает мучительное чувство потери того, о наличии чего я и не подозревала. Но откуда мне было знать, что я любимица, пока это не перестало быть так?

Она кладет мне на плечо руку и не сводит с меня глаз, глядя в упор с расстояния всего в несколько дюймов.
– Что случилось?
В ее правилах сразу брать быка за рога.