Sundial

Я уже так устала, а ведь мне только двенадцать.

Я вдруг понимаю, что любовь порой может быть столь же мучительной, что и боль.

Вещам можно ужасаться, но при этом принимать их. А иначе как вообще жить?

Детские запреты укореняются где-то очень глубоко.

– Прошлое всегда хватает тебя за шею и душит, правда?
– Не знаю, – отвечаю я, потому что мне всего двенадцать лет и никакого прошлого у меня еще нет.

На мой взгляд, нельзя быть ученым или учительницей, не отказавшись без остатка от веры в милостивого творца.

Когда кто-то называет что-то немыслимым, обычно это означает, что ему попросту не хочется так думать. Он противится самой идее.

Мой вопрос лежит между нами, как разверстая рана. В браке есть вещи, которые в принципе нельзя сказать, чтобы навсегда его не изменить.

Когда мы куда-то уезжаем, в самый последний момент Ирвин вспоминает, что чего-то не сделал. Не вытащил посуду из посудомоечной машины, не повесил картину, кому-то не позвонил. Так он демонстрирует свою власть, заставляя меня ждать и без конца наливаться злостью по мере того, как мы все больше опаздываем на запланированное мероприятие. К тому же у меня такое впечатление, что ему, дабы вообще что-то делать, требуется адреналин, который он как раз черпает в таких вот неотложных делах.

Мария – красивая девочка с темными, шелковистыми волосами. Выглядит как куколка и всегда говорит законченными предложениями. «Спасибо, миссис Кассен, я доела пирожное».

Если не улыбаешься, это можно услышать по голосу.

…правильный выбор зачастую бывает самым трудным.

Как все-таки здорово, когда тебя обнимают, заверяя, что все будет хорошо. А еще лучше, когда ты сама в это веришь, пусть даже ненадолго.

– Ну пожалуйста, – прошу я, зная, как он любит, когда перед ним унижаются

«Заклинаю тебя, не надо ничего этого запоминать. Не дай этим образам забиться в самые темные закоулки твоего разума».

…гляжу на машину Эйжи и думаю, сколько она для меня всего сделала – вроде по мелочам, но для меня это оказалось очень и очень важно. Размышляю о ее дружбе. Я даже не знала, что в мире есть что-то настолько веселое и хорошее.

Мне нравятся книги и нравится о них говорить. По всей видимости, я могла бы даже стать учительницей. Пытаюсь представить, как бы это выглядело: преподавать английский в небольшом городке и встречаться с парнем, может, плотником, может, клерком из местного банка, но хотя бы немного похожим на моего любимого актера. Теперь я живу в реальном мире, и у меня хватает ума не претендовать на настоящего Роберта Редфорда.

Фэлкон неуклюже подрезает у входной двери кустарник, ворча себе под нос что-то по поводу садовых ножниц. Я опять думаю о том, каким суетливым стариком он выглядит.

Ирвина на вечер Большой Жертвы раньше никогда не звали – туда допускались только члены семьи. Я вижу в его глазах крохотный проблеск триумфа. То же чувство охватывает и меня. Им придется принять меня такой, какой я стала. Теперь их очередь под меня подстраиваться.