Повесть о Сонечке

...On aurait qu'elle pleurait du Mozart.
(Можно было сказать, что она плакала по-моцартовски.)

Марина, если вы когда-нибудь узнаете, что у меня есть подруги, подруга, - не верьте

- Но Марина Ивановна и разламывая шкафы остается интеллигентным человеком.

• Которым никогда не была. Правда, Марина, что вы никогда не были интеллигентным человеком?
• Никогда. Даже во сне, Сонечка.

А правда, те монашки пели, как муха, которую сосет паук?

Целую тысячу раз ваши руки, которые должны быть только целуемы - а они двигают шкафы и подымают тяжести - как безмерно люблю их за это.

И читать "Войну и мир", я Мир - люблю, Марина, а Войну - нет, всегда - нечаянно - целые страницы пропускаю. Потому что это мужское, Марина, не наше...

Все чужие лица, чужие, т. е. ненужные.

Нет, М. И., я на нее не "заглядывался". Я на нее - задумался. Вот, мир рухнул, от старого не осталось ничего, а это - вечно: стол - и на нем танцующая пустота, танцующая - вопреки всему, пустота - вопреки всему: всему - уроку.

Шутим, шутим, а тоска всё растёт, растёт...

Какова бы ни была обувь - остаётся поступь.

При полнейшей открытости – непроницаемость, не в смысле внутренней загадочности, таинственности, а в самом простом смысле: материала, из которого. Такого рукой не тронешь, а тронешь – ни до чего, кроме руки, не дотронешься, ничего в ней не затронешь. Поэтому бесполезно трогать. Совершенно, как со статуей, осязаемой, досягаемой, но – непроницаемой. В каком-то смысле – вещь без резонанса.

– Господи, как можно дружить с женщиной и не знать, сколько у ее ребенка зубов? Вы ведь не знаете, сколько у Ирины зубов?
– Не знаю, Софья Евгеньевна.
– Значит, это одна умственность, вы дружите с одной головой Марины.