The Suicide Club

Я получил хорошее образование. Я изрядный музыкант - еще немного, и мог бы играть на скрипке в каком-нибудь захудалом оркестре, однако как раз этого немногого мне и недостает. То же относится к моей игре на флейте и на валторне. Выучился играть в вист и в этой премудрости преуспел настолько, что с легкостью могу проигрывать до ста фунтов в год. Знакомство мое с французским языком оказалось достаточным, чтобы мотать деньги в Париже почти с такой же легкостью, что и в Лондоне. Как видите, я человек всесторонне образованный.

- Сударь, - произнес он тоном глубочайшего почтения и протянул ему пирожное, - не окажете ли любезность человеку, не имеющему чести быть с вами знакомым? За качество пирожного могу поручиться. ибо за последние два-три часа я сам проглотил ровно двадцать семь штук.
- Качество угощения, которым меня почтуют, - отвечал принц, - представляется мне не столь важным, сколько чувство, с каким мне это угощение предлагают.
- Чувство, сударь, - сказал молодой человек, отвесив еще один поклон, - с вашего позволения, самое издевательское.
- Издевательское? - повторил Флоризель. - Над кем же вы намерены издеваться?
- Видите ли, - сказал молодой человек, - я пришел сюда не для того, чтобы развивать свои философские воззрения, а лишь за тем, чтобы раздать эти пирожные с кремом. Если я сообщу вам, что я самым искренним образом включаю в число тех, над которыми издеваюсь, собственную персону, ваша щепетильность, я надеюсь, будет удовлетворена и вы снизойдете к моему угощению. В противном случае я буду вынужден съесть двадцать восьмое пирожное, а мне эти гастрономические упражнения, признаться, немного надоели.

Я испытал их все, сударь, — продолжал он, коснувшись рукой плеча Джеральдина. — Все без исключения, и, честью клянусь вам, люди бессовестно лгут, говоря о радостях, которые им доставляют эти наслаждения. Они играют любовью. А я вам скажу, что любовь отнюдь не самая сильная из страстей. Страх — вот сильнейшая страсть человека. Играйте страхом, если вы хотите испытать острейшее наслаждение в жизни. Завидуйте мне, завидуйте, сударь, — прибавил он и радостно усмехнулся. — Ведь я величайший трус на свете!

Члены клуба не очень стеснялись условностями.
Одни хвастали своими безобразными поступками, заставившими их искать убежища в смерти, другие слушали без порицания. Казалось, у них была негласная договоренность ни к чему не применять нравственной мерки. Таким образом, всякий, попавший в помещение клуба, уже как бы заранее пользовался привилегиями жильца могилы. Они провозглашали тосты в память друг друга, пили за прославленных самоубийц прошлого; обменивались взглядами на смерть, — на этот счет у каждого была своя теория. Одни заявляли, что в смерти нет ничего, кроме мрака и небытия, другие высказывали надежду, что, быть может, этой ночью они начнут свое восхождение к звездам и приобщатся к сонму великих теней.