Письмо незнакомки

... я стояла там,  униженная,  втоптанная в  грязь его  оскорблением, перед толпой чужих людей, кровь стынет у меня в  жилах. И я  снова думаю о том, до какой  степени  слабо, жалко  и ничтожно то, что  мы  так выспренне  именуем душой, духом,  чувством,  что мы называем страданием, если  все это не может
разрушить страждущую  плоть, измученное тело, если можно пережить такие часы и еще  дышать, вместо того  чтобы умереть,  рухнуть, как  дерево, пораженное
молнией. Ведь боль,  пронзившая меня до мозга костей, могла лишь на  краткий миг повергнуть меня на скамью, где  я замерла  не дыша, ничего  не сознавая,
кроме  предчувствия вожделенной смерти. Но  я  уже  сказала  -  всякая  боль труслива,  она  отступает перед  могучим зовом жизни,  чья власть  над нашей
плотью сильнее, чем над духом - все обольщения смерти.

С этого мгновения я полюбила тебя. Я знаю, женщины часто говорили тебе, своему баловню, эти слова. Но поверь мне, никто не любил тебя с такой рабской преданностью, с таким самоотвержением, как то существо, которым я была и которым навсегда осталась для тебя, потому что ничто на свете не может сравниться с потаённой любовью ребёнка, такой непритязательной, беззаветной, такой покорной, настороженной и пылкой, какой никогда не бывает требовательная и — пусть бессознательно — домогающаяся взаимности любовь взрослой женщины.

Рассеянно разглядывал я лица посетителей, казавшиеся землистыми в искусственном свете наполненного табачным дымом помещения, наблюдал за кассиршей, словно автомат отпускавшей кельнерам сахар и ложечку к каждой чашке кофе, бессознательно, в полудремоте, читал скучнейшие плакаты на стенах и почти наслаждался этим отупением. Но вдруг, по какой-то непонятной причине, я очнулся; какое-то внутреннее беспокойство заставило меня насторожиться, словно глухая зубная боль, когда еще не можешь определить, какой зуб ноет - вверху или внизу, слева или справа; я только ощущал смутное волнение, род душевной тревоги. Ибо - сам не зная почему - я внезапно проникся уверенностью, что не в первый раз очутился в этом кафе: я был здесь много лет назад и связан какими-то воспоминаниями с этими стенами, стульями, столами, с этим чуждым мне, прокуренным помещением.

Я же знаю, что в глубине души ты добр и отзывчив, ты помогаешь всем, помогаешь даже незнакомцам, попросивших тебя о помощи. Но доброта твоя особого рода, она открыта каждому, так что каждый может воспользоваться ею по своим силам, она велика, твоя доброта, бесконечно велика, но — прости мне— она  безучастна. Она хочет, чтобы её потребовали, чтобы её взяли. Ты помогаешь, когда тебя зовут, просят помогаешь из чувства стыда и слабости, а не от радостной готовности помочь. А людей, подобных тебе, даже самых добросердечных, тяжело о чем-то просить.