Годы состоят из множества дней, которые следуют друг за другом быстро, словно взмахи ресниц, а я хотела бы еще успеть побыть счастливой.

у женщины никогда не должно быть свободного времени, она никогда не должна сидеть без дела, а то  сразу же начинает думать о любви

Неделя отдыха в августе не может помешать мне ощущать усталость в октябре.

Дети хвастаются тем временем, в котором живут, словно своей личной заслугой, не осознавая, что родителям дела не до этого нового времени, они сыты по горло попытками приспособиться к своему собственному.

Нам всегда свойственно забывать то, что мы сказали или сделали в прошлом: в том числе для того, чтобы не брать на себя жуткую ответственность блюсти верность сказанному.

Я должна признать: возможно, решительность, с которой я защищаюсь от какой бы то ни было возможности отдохнуть, – это просто страх потерять мой единственный источник счастья, мою усталость.

Часто, сталкиваясь с плохим настроением у мужчин, я задаюсь вопросом, что бы они делали, если бы помимо одной только работы у них, как у всякой женщины, была бы масса разнообразных проблем, требующих внимания и решения.

Быть может, нужно дожить почти до старости и вырастить детей, как я, что бы принять своих родителей и, отражаясь в них, чуть лучше понять нас самих.

В семейной жизни в какой-то момент перестаешь понимать, где доброта, а где беспощадность.

«Мам, почему ты не можешь признать, что я по-своему счастлива?» Я сказала ей, что счастье – по крайней мере то, каким она его себе представляет, – не существует, я знаю это по своему опыту. Она возразила: «Но у тебя есть опыт лишь одной жизни, твоей собственной. Почему ты не хочешь оставить мне хотя бы надежду?»

Говорил, что мы будем вместе ходить на концерты, хотел приобрести абонемент, нам будет весело. Все то же, что мы собирались делать, когда едва обручились, и не сумели воплотить в жизнь, потому что это было дорого.

Боюсь, мой образ жизни больше не имеет в его глазах никакой ценности, поскольку кажется ему естественным. Я задумалась, по/прежнему ли я живая женщина для Микеле или уже превратилась в портрет на стене, как его мать.

...но она ответила, что новое пальто в сорок три года уже не очень-то важно. Микеле улыбнулся, и я надеялась, он опровергнет ее довод; но вместо этого он завершил разговор репликой «Ну да, может, она и права» – и вышел, нежно обняв меня перед этим.

Боюсь, что, признавшись в том, что насладилась отдыхом, пусть даже коротким, что немного развлеклась, я растеряла бы славу, которой обладаю: славу женщины, посвящающей каждое мгновение своего времени семье. И в самом деле – признай я это, все те, кто окружает меня, позабыли бы о бессчетных часах, которые я провожу на работе, или в кухне, или в магазине, или за уборкой, и помнили бы лишь о коротких мгновениях, проведенных за чтением книги или на прогулке.

Моя мать ровно восседала на жестком стуле; она все время говорит, что не любит кресла: они склоняют к праздности, утверждает она, и даже к меланхолии.

Я часто жалуюсь, что у меня слишком много дел, что я рабыня своей семьи, дома; что мне вечно некогда, к примеру, почитать книгу. Это все правда, но в каком-то смысле домашнее рабство стало еще и моей силой, нимбом моего мученичества.

Может, есть люди, которым, познакомившись с собой, удается совершенствоваться; я же чем лучше себя знаю, тем больше теряюсь.

Мне кажется, что хоть мы и любим друг друга очень сильно, но защищаемся друг от друга, словно враги.