Все приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна

-Я сказал «пиршество» не потому, что так обыкновенно говорят, вовсе нет – обыкновенно говорят «похороны», - а потому,что «пиршество» правильней. В Англии уже никто не говорит «похороны» это не принято. У нас в Англии все говорят «пиршество» или «оргия». Оргия даже лучше, потому что вернее обозначает предмет. Это слово состоит из древнегреческого «орго», что значит «наружный», «открытый», и еврейского «гизум» — «сажать», «зарывать»; отсюда — «хоронить». Так что, вы видите, «похоронная оргия» — это открытые похороны, такие, на которых присутствуют все.

– Что ты, Гек, да разве французы говорят не по-нашему?
– Да, Джим; ты бы ни слова не понял из того, что они говорят, ни единого слова!
– Вот это да! Отчего же это так получается?
– Не знаю отчего, только это так. Я в книжке читал про ихнюю тарабарщину. А вот если подойдет к тебе человек и спросит: «Парле ву франсе?» – ты что подумаешь?
– Ничего не подумаю, возьму да и тресну его по башке, – то есть если это не белый. Позволю я негру так меня ругать!
– Да что ты, это не ругань. Это просто значит: «Говорите ли вы по-французски? «
– Так почему же он не спросит по-человечески?
– Он так и спрашивает. Только по-французски.
– Смеешься ты, что ли? Я и слушать тебя больше не хочу. Чушь какая-то!
– Слушай, Джим, а кошка умеет говорить по-нашему?
– Нет, не умеет.
– А корова?
– И корова не умеет.
– А кошка говорит по-коровьему или корова по-кошачьему?
– Нет, не говорят.
– Это уж само собой так полагается, что они говорят поразному, верно ведь?
– Конечно, верно.
– И, само собой, так полагается, чтобы кошка и корова говорили не по-нашему?
– Ну еще бы, конечно.
– Так почему же и французу нельзя говорить по-другому, не так, как мы говорим? Вот ты мне что скажи!
– А кошка разве человек?
– Нет, Джим.
– Так зачем же кошке говорить по-человечески? А корова разве человек? Или она кошка?
– Конечно, ни то, ни другое.
– Так зачем же ей говорить по-человечески или по-кошачьи? А француз человек или нет?
– Человек.
– Ну вот видишь! Так почему же, черт возьми, он не говорит по-человечески? Вот ты что мне скажи!
Тут я понял, что нечего попусту толковать с негром – все равно его ничему путному не выучишь. Взял да и плюнул.

— То есть он ходит в нашу церковь всегда, когда бывает в Шеффильде. Это же только летом, когда он приезжает брать морские ванны.
— Что ты мелешь, ведь Шеффильд не на море!
— А кто сказал, что он на море?
— Да ты же и сказал.
— И не думал говорить.
— Нет, сказал!
— Нет, не говорил!
— Сказал!
— Ничего подобного не говорил.
— А что же ты говорил?
— Сказал, что он приезжает брать морские ванны — вот что я сказал.
— Так как же он берет морские ванны, если там нет моря?
— Послушай, — говорю я, — ты видала когда-нибудь английский эль?
— Видала.
— А нужно за ним ездить в Англию?
— Нет, не нужно.
— Ну так вот, и Вильгельму Четвертому не надо ездить к морю, чтобы брать морские ванны.
— А откуда же тогда он берет морскую воду?
— Оттуда же, откуда люди берут эль: из бочки. В Шеффильде во дворце есть котлы, и там ему эту воду греют. А в море такую уйму воды не очень-то нагреешь, никаких там приспособлений для этого нет.
— Теперь поняла. Почему же ты сразу не сказал, только время даром тратил.

— Стало быть, у тебя осталось пять долларов десять центов. Ну и что ж, ты опять их пустил в оборот?

— А то как же! Знаешь одноногого негра, ещё у него хозяин старый мистер Брэдиш? Ну вот, он завел банк и сказал, что кто внесёт один доллар, через год получит ещё четыре доллара. Все негры внесли, только денег у них было мало. У меня много. Вот мне и захотелось получить больше четырех долларов, я ему и сказал, что, если он мне столько не даст, я сам открою банк. Ну, а этому негру, конечно, не хотелось, чтоб я тоже заводил банк, двум банкам у нас делать нечего, — он и сказал, что если я вложу пять долларов, то в конце года он мне выплатит тридцать пять.

Я и вложил. Думаю: сейчас же пущу и эти тридцать пять долларов в оборот, чтоб деньги зря не лежали. Один негр, зовут его Боб, поймал большую плоскодонку, а его хозяин про это не знал; я ее купил и сказал, что дам ему в конце года тридцать пять долларов; только плоскодонку украли в ту же ночь, а на другой день одноногий негр объявил нам, что банк лопнул. Так никто из нас и не получил денег.

Только молитва не шла у меня с языка. Да и как же иначе? Нечего было и стараться скрыть это от Бога. И от себя самого тоже. Я-то знал, почему у меня язык не поворачивается молиться. Потому что я кривил душой, не по-честному поступал — вот почему. Притворялся, будто хочу исправиться, а в самом главном грехе не покаялся. Вслух говорил, будто я хочу поступить как надо, по совести, будто хочу пойти и написать хозяйке этого негра, где он находится, а в глубине души знал, что все вру, и Бог это тоже знает. Нельзя врать, когда молишься, — это я понял.