Small Mercies

Моя жизнь оборвалась вместе с жизнью моей дочери. Я умерла тогда, когда ее убили. Я больше не человек, Бобби. Я – напоминание.

ад, скорее всего, – это не огненная бездна с рогатыми чертями, как представляли в Средневековье, а пустота. Вечное отсутствие любви. Какой? Божьей. Всякой. Любви вообще.

Бедняки часто срываются на других бедняках. Раса тут ни при чем. Это богачи стравливают нас, будто собак, и, пока мы грыземся за объедки, незаметно обчищают стол.

нельзя отбирать у человека все. Что-то должно остаться. Какая-нибудь крошка. Золотая рыбка. Что-то, за чем можно ухаживать. Для чего можно жить. Ведь если ничего этого не будет, то зачем, Бога ради, тогда бороться?

Мэри Пэт внимательно смотрит на Фрэнка: вот ведь штука, худшие из нас ничем на вид не отличаются от лучших. Они точно так же могут быть чьими-то сыновьями, мужьями, отцами. Любимыми. Способными любить. Человечными.

Бобби понимает, что его так в ней (да и в любой умной женщине) пугает. То, что ей хватит ума мгновенно разглядеть, какое он ничтожество. Он не знает, для чего живет, и никогда не знал. Он не знает, куда идет, и никогда не знал. Глубоко внутри он чувствует себя младенцем, которого аист сбросил в дымоход, и он летит, летит… А все, что видят окружающие, – это не более чем маска.

Ну да, в двенадцать кажется, что что быть сорокалетним - это стоять одной ногой у Бога в приёмной, но на самом деле нет никакой разницы, двенадцать тебе, двадцать один или тридцать три.

Ну да, в двенадцать кажется, что быть сорокалетним – это стоять одной ногой у Бога в приемной, но на самом деле нет никакой разницы, двенадцать тебе, двадцать один или тридцать три. Мэри Пэт чувствует себя на все эти возрасты сразу, но не стареет, нет. Только не сердцем. Только не душой.

В голову приходит мысль, что противоположность ненависти – это не любовь, а надежда. Ведь любовь накапливается с годами, а надежда выныривает из-за угла, когда ты ее даже не ищешь.

... законы писаны для всех, кроме тех, кто их придумывает.

... чувствуешь приближение счастья - беги. Потому что после счастья всегда наступает боль.

В голову приходит мысль, что противоположность ненависти – это не любовь, а надежда. Ведь любовь накапливается с годами, а надежда выныривает из-за угла, когда ты её даже не ищешь.

– Почти все, кого мы встречаем, как собаки – есть верные, есть злые, есть дружелюбные. И все это, и хорошее и плохое, идёт от сердца.

Ты либо дерешься, либо бежишь. Только бежать иногда бывает некуда.

....чувствуешь приближение счастья – беги. Потому что после счастья всегда наступает боль.

Когда в детстве тебя начинают пичкать враньем, никто ведь не говорит, что это вранье. Нет, говорят, что все так устроено. Неважно, речь ли о Санта-Клаусе, Боге, браке, кем ты можешь или не можешь стать... Полаки такие, макаронники другие, а про латиносов с ниггерами вообще лучше молчать, но главное - они "не наши". И тебя убеждают, что это правда жизни.

... ад, скорее всего, - это не огненная бездна с рогатыми чертями, как представляли в Средневековье, а пустота. Вечное отсутствие любви. Какой? Божьей. Всякой. Любви вообще.

Теперь же ее поражает невыразимая бездна отчаяния в его глазах, видимая даже с га-лерки. Но это не отчаяние утратившего надежду, это отчаяние того, кто был оставлен. Первое -проявление слабости, второе острый нож. Те, кто сдался, по-корны судьбе, но те, кто лишился всего, ожесточаются.