За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали

Во второй половине дня мы с трудом взобрались на холм рядом с шахтой, где добывали железную руду, и направились в инженерную школу, которую я посещал четыре или пять вечеров в неделю. Горно-металлургический институт принимал людей, закончивших школу-десятилетку, для которых устраивался конкурсный экзамен. Сейчас здесь училось около пятисот студентов. Полный курс обучения длился пять лет. Здесь были хорошие библиотека и оборудование. Преподавательский состав был превосходный, а администрация — полностью некомпетентна.

Около сорока процентов студентов в этом институте составляли женщины, шестьдесят процентов были русские, а остальные сорок — татары, украинцы, белорусы и евреи. В вечерних группах занимались студенты в возрасте тридцати двух — тридцати трех лет, а на дневном отделении средний возраст студентов был двадцать пять — двадцать шесть лет, хотя некоторым студентам было даже пятьдесят.

Педагогический техникум готовил учителей начальных классов, а педагогический институт — учителей средних классов. Требования при поступлении и продолжительность обучения были примерно такими же, что и в металлургическом и строительном институтах и техникумах. После весьма значительного увеличения зарплаты учителям в 1935 году начался большой наплыв желающих (и особенно женщин) поступить в педагогический институт, в котором обучалось около шестисот студентов. У учителей был четырехчасовой рабочий день, двухмесячный отпуск летом, и они зарабатывали в месяц четыреста рублей и больше.

Такие условия труда казались очень хорошими дочери или брату заводского инженера в Магнитогорске, который, если что-нибудь было не так, мог не снимать рабочей одежды по нескольку дней подряд.

В ФЗУ и ФЗД училось много представителей национальных меньшинств: татар, казахов, киргизов и так Далее. Для того чтобы помочь этим учащимся, в обеих школах были организованы специальные отделения, где обучение проводилось полностью на национальном языке, а русский преподавался как иностранный.

Мы посетили несколько занятий в ФЗД и увидели группу двенадцати- и четырнадцатилетних кочевников. В то время как любой американский двенадцатилетний мальчик умеет пилить, строгать и даже чинить простые электрические моторы, эти сыновья и дочери Тамерлана и Чингисхана никогда раньше не видели молотка. Единственное, что они когда-либо забивали, был колышек для юрты, который вгоняли в землю при помощи камня. Им приходилось начинать все с самого начала.

Для тех детей, которые не хотели заканчивать полный курс средней школы, а предпочитали овладеть какой-либо профессией, существовали две основные разновидности профессиональных школ — ФЗД и ФЗУ — при заводах. Оба вида этих училищ были хорошо оборудованы, и в них принимали учеников, начиная с тринадцати лет и старше, закончивших школу-шестилетку. В этих учебных заведениях готовили сварщиков, механиков, электриков и других специалистов. Когда ученику исполнялось пятнадцать, он начинал проводить половину своего шестичасового рабочего дня в цехе завода на практических занятиях. Оставшуюся часть времени он занимался теоретической подготовкой в школе. В восемнадцать лет мальчик или девочка уже считались взрослыми. Один из тех видов школ-училищ находился в ведении Совета народного образования, а другой — в ведении заводского отдела кадров. Детям платили от 30 до 80 рублей в месяц. В обоих школьных зданиях были оборудованы механические мастерские, и они были оснащены сварочным, кузнечным и литейным оборудованием, а также и деревообрабатывающими станками.

В 1935–1936 годах количество средних школ увеличилось с 34 до 45. Все новые школы размещались в отличных, хорошо освещенных зданиях из армированного бетона, они были удобно расположены и хорошо оборудованы. Но не только строили новые школы: достраивали старые, увеличивали их площади, что давало возможность около тридцати тысячам детей учиться в одну смену, а не в две или три, как раньше.

Учебный план десятилетней школы представлял собой нечто среднее между планами американской средней школы и французской бакалаврской и английской школ, готовящих учеников к поступлению в высшие учебные заведения. Курс обучения включал в себя математику (до производных функций), биологию, общую химию, общую физику, один иностранный язык (латынь не преподавали), историю (особое внимание уделялось русской истории, главным образом послевоенному периоду, и очень мало внимания истории древнего мира, Возрождению и американской истории), основы гражданского права, астрономию, литературу (здесь тоже основной упор на изучение русской литературы), экономгеографию, элементарный курс музыки и искусства, политическую экономию и многочисленные курсы и кружки по изучению ленинизма, истории и структуры Коммунистической партии Советского Союза, текущих событий и так далее. Ученики, проявлявшие гораздо больше энтузиазма и интереса к учебе, чем большинство учащихся в Америке, обучались здесь очень многому и заканчивали школу десятилетку хорошо подготовленными к получению высшего образования, особенно в области точных наук. Обучение было бесплатным вплоть до 1940 года, когда за учебу в школе после седьмого класса стали взимать до двухсот рублей.

Дисциплинарные и организаторские вопросы в школах решались в «прусской» манере. У ребенка было очень мало выбора относительно того, что ему изучать и когда. От плана Дальтона и других экспериментальных, прогрессивных образовательно-педагогических схем, опробованных в первые послереволюционные годы, отказались. Это произошло потому, что Советскому Союзу были нужны инженеры, химики, бухгалтеры и учителя, а все эти профессии требовали глубоких, основательных, систематизированных знаний в одной из этих областей, различные общеобразовательные системы не могли дать ребенку этих необходимых глубоких познаний; они скорее были направлены на развитие своеобразия и оригинальных черт его личности, независимости суждений, способности критически мыслить. Развитие этих качеств привело бы к появлению потенциально опасных граждан в Советском Союзе, и с точки зрения «диктатуры пролетариата» эти черты характера были скорее помехой, нежели достоинством, или, выражаясь финансовыми терминами, они были пассивом, а не активом.

Поэтому советская система обучения вернулась к старому, испытанному методу, дававшему результаты. Конечно, он не уничтожил полностью в детях оригинальность, независимость суждений и критическое мышление. Но он действительно сильно облегчил обучение точным наукам.

К сожалению, много иностранных специалистов в 1937 и 1938 годах по тем или иным причинам покинули Советский Союз, увозя с собой впечатление, что кампания чисток означает конец всего или по крайней мере конец определенной эпохи. Казалось, что все достойные и способные люди были расстреляны или арестованы. Но, по существу, это было ошибочное мнение. Во время проведения кампании чисток было много арестов, но Советский Союз — большая страна, и миллионы русских, которых чистки не коснулись лично, восприняли эту кампанию более или менее спокойно, и она не повлияла на их отношение к Советской власти. Поэтому, когда в конце 1938 года чистки закончились и сотни ранее арестованных людей были освобождены (им были принесены скупые извинения за «ошибки», допущенные следователями), когда аресты прекратились или почти прекратились, большинство магнитогорских рабочих были настроены жизнерадостно, бодро и оптимистично.

И действительно, их жизнерадостность и оптимизм не были лишены оснований по многим причинам. Они работали и были уверены в сохранении своих рабочих мест, в продвижении по работе, то есть в таком повышении, которое они себе только могли представить. Им предоставлялись оплачиваемые отпуска и декретные отпуска, им выплачивались пенсии по возрасту, они пользовались и различными другими социальными правами, сохраняемыми законодательством. Они учились и, когда они заканчивали высшие учебные заведения или даже до этого момента, имели возможность применить свои знания там, где они работали не только во имя личного блага, но и всего общества. Рос и уровень их жизни. Увеличивались и становились все более разнообразными возможности их приобщения к культуре.

Для нескольких миллионов советских граждан, которые были арестованы и высланы, чистки имели губительные последствия. Большинство этих людей были невиновны, однако некоторые действительно совершили то или иное преступление, а другие, такие, как Удкин, могли стать превосходной пятой колонной нацистов.

Сталин считал такое «размещение капитала» вполне разумным.

На протяжении всего периода проведения «чисток» советским людям каждый день в газетах, по радио и на собраниях внушалось, что они должны помогать и содействовать органам НКВД и немедленно сообщать о любом подозрительном факте.

В качестве одного из способов выработки у большой части населения духа шпиономании использовался также театр. Когда «чистки» были в самом разгаре, мы с Машей повели приехавшего в Магнитогорск корреспондента «Нью-Йорк Геральд трибюн» Джозефа Барнса в театр посмотреть спектакль «Очная ставка» — одну из пьес, наиболее эффективно пропагандировавших «чистки».

В то время бдительные коммунисты и некоторые беспартийные действовали исходя из принципа: «В каждом отстающем подразделении есть вредитель». Совершенно ясно, к чему привело применение этого принципа на практике — оно сыграло на руку растущему аппарату НКВД (причем теперь становится очевидным, что руководители отделов этой организации, как местных, так и центральных, сами были вредителями). Многие старались Держаться в стороне, отказываясь от ответственных постов. Появился еще один афоризм — «сейчас хорошо быть телеграфным столбом».

У других эта ситуация вызывала горечь и озлобление. Рассказывают, что однажды в Свердловске у здания НКВД собралось несколько сотен женщин, которые принесли для своих арестованных передачи с едой и одеждой. После того как они простояли там несколько часов, им в грубой и резкой форме сказали, что в этот день передачи приниматься не будут. Измученные волнением и тревогой женщины (некоторые пришли с детьми на руках, другие отпросились с работы, рискуя потерять место, чтобы передать своим любимым немного сахара и чистую одежду) возмущались. В толпе началось волнение. Кого-то толкнули, разбилось окно, и через пять минут на втором этаже здания не осталось ни единого целого стекла.

Власти так и не смогли найти и арестовать зачинщицу, а посадить в тюрьму пятьсот женщин было невозможно, потому что тюремные камеры были уже переполнены.

Подобные инциденты, более или менее серьезные, происходили по всей территории Советского Союза, а о некоторых, вероятно, в той или иной форме докладывали Сталину и другим членам правительства. Были сигналы и предупреждения о том, что если процесс чисток зайдет слишком далеко, то это может привести к катастрофическим последствиям, особенно если начнется война. Это и стало решающим фактором, определившим изменение политики внутри страны в конце 1938 — начале 1939 года.

Во время проведения чисток тысячи бюрократов дрожали за свои места. Чиновники и административные служащие, которые до этого приходили на работу в десять часов, а уходили в половине пятого и лишь пожимали плечами в ответ на жалобы, трудности и неудачи, теперь сидели на работе с восхода до заката солнца, их начали волновать успехи и неудачи руководимых ими предприятий, и они на самом деле стали бороться за выполнение плана, экономию и за хорошие условия жизни для своих подчиненных, хотя раньше это их абсолютно не беспокоило.

С другой стороны, не прекращались аресты по ночам, люди жили в тревоге и страхе. Существовала наводившая на всех ужас организация, работа которой была окутана тайной. Ей была дана такая власть, что она могла сделать с любым человеком все, что угодно: для нее не существовало такого понятия, как «апелляция». Все это привело к тому, что у значительной части населения сталинский лозунг «Жизнь стала лучше, жизнь стала веселей» вызывал стон или в лучшем случае презрительную усмешку.

Действия НКВД в Магнитогорске в 1937 году часто были крайне беспорядочны. Арестованные пропадали, иногда неправильно устанавливали их личность. Однажды ночью сотрудники НКВД пришли арестовывать человека, который раньше жил в квартире, расположенной над нашей, но он уехал из Магнитогорска несколько месяцев назад. Были случаи, когда женам присылали извещения о том, что их мужья арестованы и что им следует собрать передачу, в то время как мужья находились дома, работали, как обычно, и продолжали спокойно жить и работать в дальнейшем. Эти факты говорили о плохой организации действий аппарата НКВД.
Алексей Иванович Пушков, возглавлявший НКВД Магнитогорска в 1937 году, сам подвергся чистке в 1939 году за излишние пыл и рвение в проведении чисток в городе.

Техника проведения чисток в Советском Союзе была прекрасно отработана. Все аресты производились ночью. В этом заключался эффект неожиданности: людей арестовывали тогда, когда они меньше всего этого ждали, и, напротив, их неделями не трогали, если они каждую ночь ожидали ареста. Эти аресты проводились обычно агентами, ничего не знавшими о том, какие обвинения будут предъявлены человеку, которого они арестовывают. Обычно приезжали в автомобиле — чаще всего это был сержант в форме и с ним двое в штатском, — стучали в дверь, вежливо предъявляли подписанное прокурором или начальником городского отдела НКВД постановление на обыск квартиры и арест. На это время дверь запирали, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Из соседней квартиры приглашали любого человека, обычно не военного, а штатского, в качестве свидетеля. Он или она наблюдали за тем, как происходит обыск, а потом этого свидетеля просили подписать бумагу, в которой говорилось, что не было допущено никаких злоупотреблений или превышения власти, иными словами, что никого не избили и ничего не украли. Все конфискованные предметы заносились в список и выдавалась квитанция. Как только обыск заканчивался, вежливые и неразговорчивые агенты уезжали с арестованным. Вероятно, за исключением свидетеля-понятого никто больше в доме не знал до утра о том, что произошло.

Семья арестованного в течение нескольких недель не имела о нем никаких сведений, а сам он находился в магнитогорской тюрьме, обдумывая свое положение перед началом допросов. Эта тюрьма была переполнена. В камерах, рассчитанных на двадцать человек, сидели пятьдесят. (Естественно, такая «перенаселенность» тюрьмы подгоняла власти, заставляя их ускорять следствие.) После ареста семья обычно получала официальное извещение, что их брат или муж арестован и что семья может прийти в такое-то место и в такое-то время с передачей, в которой должны находиться теплые вещи, чистое белье, сахар, луковицы и чеснок. Лук и чеснок были необходимы, чтобы бороться с цингой — довольно распространенным в тюрьме заболеванием, возникшим из-за недостатка свежего воздуха и пищи, в основном хлеба и воды.

Иногда после ареста мужа его жену увольняли с работы и всю семью часто подвергали общественному остракизму. Все боялись общаться с этой семьей, потому что в дальнейшем их самих могли обвинить в «связи с врагами народа».

В редких случаях семье сообщали, какие именно обвинения предъявлены арестованному, даже позволяли увидеться с ним. Такие свидания обычно разрешались в интересах следствия. Мужу было разрешено увидеться с женой и ребенком, конечно, в присутствии следователя, для того, чтобы с новой силой напомнить ему о существовании любимых им людей, чьи жизнь и счастье зависели от «его чистосердечного признания своей вины и от его помощи следствию в выявлении и осуждении его соучастников». Вполне естественно, что иногда такие визиты приводили к результатам, противоположным ожиданиям следствия. Мужья умудрялись прошептать кое-что на ухо своим женам. Таким образом об истории Шевченко и некоторых других стало известно широкому кругу людей.