Китайские тени

“Китайские тени” — сборник мемуарной прозы Георгия Иванова (1894–1958). Иванова называли последним живым поэтом Серебряного века. Но прославился он не только великолепными стихами, но и своими воспоминаниями. После публикации отдельных очерков появлялись гневные отповеди Марины Цветаевой, Анны Ахматовой, Игоря Северянина. Но никто не оспаривал, что “воздух эпохи” поэт передал идеально, что ему удалось ухватить самую душу города-мифа, описанного уже оттуда, из “эмигрантской были”. “Бродячая соб...

Жанры

Купить эту книгу

Бумажная

1399 ₽

Купить

Рейтинг LiveLib

4,5

46 оценок

5
63%
4
33%
3
2%
2
0%
1
2%

Ваша оценка

Прочитали 54Хотят прочитать 142

Рецензии

laonov13 июня 2025 г.
Чеширские тени (рецензия ombra)
Китайские тени.. русские тени. Тени танцуют в пещере Платона.
Интересно, если бы я умер и оказался в условной Пещере Платона и «пещера» была бы памятью моей о мире и я бы там, как в детстве, шаля, делал бы руками — тени зайчиков или травки.
Это как-то отразилось бы в мире реальном? Может солнечный зайчик улыбки моего смуглого ангела во сне, нежно просиял бы?
Или рука её милая, во время сна, почесала бы свой носик, не менее милый?
Я к тому, что… если бы у меня было 2 жизни, я бы с радостью покончил с собой (не из-за любви: это если бы у меня была одна жизнь. Что я и делал уже). Из-за чего? Из-за насилия над красотой искусства — другими людьми.
Я до сих пор не понимаю, почему есть термин — синдром Стендаля (Стендаль, будучи в музее, так исполнился красоты перед картиной смуглого ангела, что упал в обморок), но нет синдрома, когда от варварского или грубого отношения к искусству, насилия над красотой, человек бы падал в обморок.
Может в мою честь назовут? Синдром Лаонова. Или проще — синдром Саши.
Это и правда ужасно. Ужасно, когда варвар, вонзает нож в картину. Но не менее ужасно, когда нож — ментальный. А значит он проникает ещё глубже.
Вы можете представить себе, если бы на Голгофе было три креста, и у ног распятого Христа.. кто то ел бы чебурек?
А есть чебурек в филармонии, когда играет Дебюсси или Рахманинов? А перед картиной Рафаэля или Уотерхауса?
А ведь многие кушают, и когда читают (грешен!!! я иногда люблю кушать во время просмотра фильмов, и порой мне стыдно до безумия, что я ем печенье за просмотром Тарковского или Бергмана. Но я стараюсь не есть в трагические моменты и даже.. прячу печенье и коржик! Господи, коржик, ты то тут откуда взялся, милый? Выдал меня с ушками..).
Многие вообще путают еду и искусство: набивая утробу — красотой или фактами.
Мне от этого больно и хочется умереть (не всегда. Я же не идиот… хотя — синдром Саши, звучит так, словно это весёлая разновидность идиотизма).
Название мемуаров ИвАнова, уже намекает на то, что это — тени воспоминаний, печальные арлекины воспоминаний.
ИвАнов вообще, незаметно создал новое искусство, которое все проглядели: импрессионизм воспоминаний.
Как в своё время смеялись над Моне: ну какие к чёрту синие тени!! Ты идиот, Моне? У тебя синдром Саши?
Так и над ИвАновым глумились и обвиняли в клевете и недостоверности фактов.
А что есть истина? Особенно в воспоминании, которое быть может есть более реальное вещество, чем — время?
Разве не арлекинские тени — всё, что происходит тут на земле? Разве душа не томится по чему-то более реальному, что превышало и искупало бы лживую реальность жизни?
Например: если поссорились мужчина и женщина, но женщина, постеснялась подходить первой, мириться, но в душе своей — она подходила 1000 раз за эту ночь и по уровню чувств, высшем уровне, выше этой глупой реальности, и мирилась и душу рвала себе и переживала и прожила в эту ночь — лет 10.
Спрашивается, что более реально? То, что она не подошла, или как она прожила это событие в душе?
Иногда, преклонение перед реальностью и голым фактом — это самое позорное и тайное рабство. Плебейство.
Реальность часто двоится двумя истинами, как и сердце влюблённого человека: который любит.. двоих.
Без понимания этой истины, соприкосновение с искусством или мемуарами — преступно.
Перекрестившись, как в детстве, перед тем как спускаться в тёмный подвал (ах эти чудесные прятки в детстве!) или перед тем как нести маме школьный дневник (что страшнее??), я заглянул в рецензии на Китайские тени.
Ужасных рецензий не было. Были милые рецензии. Но.. мне всё равно чуточку захотелось умереть (да, синдром Саши).
Кто-то может пошутить: Саша.. а это связано с рецензиями? Или вам просто, вдруг захотелось умереть?
Ну разумеется связано! В одной милой рецензии меня резанули слова: Иванов собрал прелестные анекдоты о писателях и..
Господи.. как больно это читать. Может глянуть на милое фото моего смуглого ангела? Как Стендаль, грохнусь в обморок от избытка красоты. Не смерть, но.. милый «пробник смерти».
Кто-то спросит, не унимаясь: Саша.. а на фото, ваш смуглый ангел… утром, в постели, без макияжа?
Ну разумеется.. но она без макияжа ещё прекрасней.
Потому и в обморок падаете?
Да.
…..
Так, прошло 10 минут. В обморок я не упал, но попил чудесный малиновый чай с коржиком.

Прости, любимая.. я пытался упасть в обморок. Даже прилёг на пол на кухне. Но ко мне подошёл Барсик и лизнул мой нос. Не до обморока тут, сама понимаешь. Я улыбнулся ему..
Я не знаю как об этом писать.. Может ещё на твоё фото глянуть? Где ты.. голая.
Как же хочется в обморок грохнуться!
Дело в том.. что прочитав Китайские тени, Марина Цветаева была — в гневе.
Речь шла о создании Мандельштамом стиха — Не веря воскресенья чуду.
Иванов создал дивную икону печального ангела-арлекина, непоседу, с несчастной любовью, бредущего вдоль берега моря, под смех мальчишек: он был влюблён в какого то смуглого ангела, жену армянина, богача. А сам умирал от голода.
Цветаева, в своём эссе, стала доказывать.. что этот стих — посвящён именно ей, а не какому то смуглому ангелу.
С одной стороны, Марину можно простить. Тут её ослепила ревность. Да и любовь между ними была (между Мариной и Осипом).
Если не ошибаюсь, жена Осипа, Надя, потом вспоминала, когда её спрашивали, не ревнует ли она спустя года, к Марине, что она была первой женщиной Осипа?
Она улыбнулась: что вы? Спасибо Марине! Кто как не она могла научить Осипа — любви?
С другой стороны, в эту же ловушку попала и Ахматова. Нет, Осип не ей посвящал этот стих. Хотя реальность двоится, как и сердце человека.
Она обиделась на другое: Иванов описал в улыбчивых красках, как Ахматова устроила вечер своей поэзии после многих лет молчания. Пришли все.
Вечером, пришла за билетом какая то женщина скромная. Спросила билет. Ей сказали — кончились.
Все? — Расстроилась женщина. — и даже для меня нет?
Нет.
Ну тогда я ухожу? Но учтите, я не вернусь. Концерта не будет.
До свиданья.
Спустя минуту, кассирша узнала, что это была — Ахматова, и бросилась к ней.

Ситуация забавная, правда? Разумеется, именно такого скорее всего и не было.
Но именно над этой милой шуткой, думается мне, мило смеялись Есенин и Гумилёв, Мандельштам.
Это была как бы вторая нерождённая реальность. Чеширская улыбка реальности. Она могла только наклюнуться.. и всё. А Иванов её уловил.
Так что тут большая разница между анекдотом и чеширской улыбкой реальности.
Знаете чем прекрасны такие мемуары, где люди выглядят не как гипсовые истуканы на школьных пыльных полочках, а живыми, в 4-м измерении событий, отражённых в душах тех или иных людей: событие, отражённое в душе Достоевского или Цветаевой, пусть и недостоверно, более реально и близко к Богу, нежели голое событие, само по себе.
Помните, как в фильме Балабанова — Брат, Данила помогал брату разрулить ситуацию и с бандюгами засел в какой-то квартире, «пася» одного человечка?
Эта квартира — ад, не его жизнь, ложная его жизнь, хотя и реальная, и в этой квартире скоро убьют человека.
И вот, звонок. Он открывает дверь (пистолет прячет за дверью), и видит, что это его любимый музыкант. Просто он ошибся дверью, и его зовёт милый голос — этажом выше.
Кто-то фукнет: нет, это не интеллигентское кино, там убийства и секс и наркотики и…
И моё веселое русское слово в ваш адрес, кто так думает.
Потому что тут — русское кватроченто в стиле Фра Анжелико: у Данилы болит голова и он идёт наверх, по ступенькам, словно в рай — спиритуалистическая смерть — квартира-рай, и там он видит своих милых друзей: друзей его души, тени своей подлинной жизни: его любимые музыканты играют его любимые песни, уютно пьют водочку, играют в бильярд.
Он просит разрешения: можно я тут посижу чуть-чуть?
Вот так и мемуары Иванова: хочется посидеть душой в этом уютном месте, где жив милый Осип Мандельштам, жив Гумилёв, ещё не расстрелянный: он был в Англии, на момент революции, он мог остаться жить там.. просто, жить. Его спросили: Николай, ты куда? В Африку, охотиться на львов? На войну?
Нет, в Россию. Большевиков я ещё не видел. Не думаю, что это будет опасней охоты на львов.

Ну как можно не очароваться, нарисованной Ивановом картиной? Вечно мёрзнувший Осип, едет в карете с Гумилёвым и они спорят о чём то.
Зима. Возражения Осипа становятся всё прозрачнее.. Гумилёв увлечен и смотрит на небо, облака..
И тут.. на его колени падает замёрзший Осип. Его дома откачивают, растирают спиртом..
Но спасителем себя провозглашает один человек: он просто поднёс трёхрублёвку к лицу Осипа. И Осип — ожил.
Было ли это на самом деле? Было, но наверно не всё. Это было мило? Реально, чисто духовно? Да.
Иванов — гениальный поэт, и он как никто знал, что события порой могут развиваться в нескольких реальностях, интерпретациях реальности.
Где-то, всё было именно так.
Или вот ещё. Иванов описывает в паре строчек, зарницу воспоминания: поэты устроили частное издательство, для «своих», и туда присоседилась некая женщина, с сединой, пухленькая. Не совсем поэт, но стихи пописывала. Она — врач.
И вот, вышел первый номер журнала, со стихами поэтов. Все листают жадно.. ищут.. так же жадно и прелестно, сумасшедшие порой ищут себя в зеркале: это веточка, облака.. синичка, травка… А где же я, господи! Меня нет!! Может я — травка? Синичка? Ну не вон та же старушка-уборщица!!
В общем, наша пухленькая женщина с сединой, загрустила, покраснела как гимназисточка: её стих — урезали.
К ней подошёл Гумилёв и ободрил её: Вера, так даже лучше, вы не находите? Ваш стих только выиграл от этого.
Вам виднее, Николай Степанович.

И снова краска на щёчках (ну.. этого у Иванова нет, это я уже сам, как цветы, подарил милой женщине — румянец).
Почему я остановился на этом неприметном эпизоде? Потому что в нём проклёвывается — мучительный рай.
Этот рай — Верочка.
99 % читателей, прочитав пару строк об этом, в книге Иванова, мило улыбнуться и продолжат читать. И никогда не узнают, что это за Вера Гедройц.
А я как рентген считываю всё это… для меня это всё родные люди. Верочка, Иванов… С детства.
У меня в юности не было друзей и я искал их среди мёртвых: среди поэтов Серебряного века, даже малоизвестных, о которых не слышали многие литературоведы.
Скажу о Верочке я, вместо Иванова.
Это была удивительная женщина. Она была гениальным хирургом, в первую мировую и в гражданскую, она ушла добровольцем на фронт, спасала солдатиков под ливнем огня.
Она очень хотела быть поэтессой, писала стихи.. не очень хорошие (хотя одно у неё — есть, дивное: Не надо. Ещё есть прекрасный стих, написанный под впечатлением от гибели Есенина, так и называется: Сергею Есенину). Она хотела, как мотылёк, от ужаса реальности, — к чему-то светлому прильнуть.
Но как и многие гениальные поэты, она не замечала, что небесная поэзия у неё не в стихах, а — в жизни её, в любви.
У неё был синестетический сдвиг, как у многих поэтов, но не в слове, как у Набокова или Толстого, а — в любви.
Она любила — женщин. Во Франции, она жила с одной женщиной, в разводе (дети были). Потом грянула война. Она рванула в Россию. Ждала и томилась, когда любимая приедет к ней.
Приехало — письмо. Словно душа без тела. В письме говорилось, что они не смогут быть вместе. Прости.. люблю.
Вечный ад, в общем, знакомый многим.
Вера пришла в ночную смену в госпиталь и, не долго думая, взяла у солдатика пистолет выстрелила себе в грудь.
Её чудом спасли.
Потом снова фронт и сотни спасённых ею мальчишек.
Потом она жила в Москве с другой женщиной (тоже, с детьми, чуравшихся её, называвшую себя в мужском склонении), с ней же, скрывалась в киевском монастыре, в катакомбах, во время революции, и с ними скрывался монах.
Прям утраченная поэма Перси Шелли: две влюблённые женщины, монах с ними, как ангел..
Она спасла жизнь этому монаху.
Верочка чем-то напомнила мне удивительную женщину 19 века — Миссис Мейсон (я на лл писал о ней статью - Маргарет Кинг). Она была воспитанницей матери Мэри Шелли и подругой самой Мэри Шелли и Перси Шелли, и именно она спасла Мэри от гибели, когда после выкидыша, Мэри не могла остановить кровь и Перси понёсся сквозь ночь и дождь, по скалам, к ней, и узнал (она была тоже, врач, и тоже, как и Вера, носила мужскую одежду.. правда, лишь в Германии, где тайно училась на врача: тогда женщинам нельзя было учиться.), что нужно положить её в ванную со льдом, что Перси и сделал, перенеся почти уже без сознания Мэри, в ванную со льдом.
О таких женщинах как Верочка и Миссис Мейсон, нужно снимать фильмы.. а о них никто не знает. Безумно больно..
Перси Шелли посвятил миссис Мейсон - удивительную поэму - Мимоза (Чувствительное растение).
А когда Вера тяжело заболела и умерла в одиночестве… её похоронили у монастыря, и с ней рядом, потом похоронили этого монаха.
Это же чистая поэзия! Это — равно стихам Блока, Мандельштама!
Кто-то может нахмуриться: нет.. женщин любила. Не моё это. Не понимаю. Отклонение..
Есть лишь свет любви и поэзии. А подлинное извращение и отклонение — это равнодушие, грубость, нелюбовь.
Тональность мемуаров (кстати, небольших), и правда похожа на то, как если бы вы зашли к другу, а он лежит на диване, закинув ноги на стену, и медленно что то перебирает на гитаре, и с тобой беседует с какой-то прищуринкой сердца, памяти..
Но чем больше ты у него сидишь, тем более отчётливей становится мотив, берущий за душу.
Эти очерки писались несколько лет и заметно, как ближе к концу, уже более зрелый Иванов, словно бы расправляет смуглые крылья ангела. Это видно даже по стилю.
На страницах появляются, как на балу Воланда — дивные персонажи, в обнажении их судьбы.. озябшей и бесприютной (в этом тайная прелесть мемуаров Иванова, он как бы ласковым светом крыл, овевает своих персонажей, ещё счастливых.. говоря им: ваши дни уже сочтены. Бедные вы мои. Просияйте же хоть улыбкой события, перед тем как погаснуть..
И событие словно бы обнимает их нежно, перед тем как и оно.. умрёт.).
Появляется таинственная баронесса Траубе — редаткорша в книжном издании, принимавшая посетителей — в гробу, со змеями.
Появляется некий таинственный денди в мехах, миллионер, устроивший в своей спальне храм красоты: стоят портреты Уайльда, Перси Шелли, Бальмонта. Свечи горят..
Он пишет роман — Путь в Дамаск. Возле него, как бледные мотыльки, вращаются юные поэты.. да он и сам — юн.
Но всё это — мираж. Русские тени. Вечером, звонок в дверь. А там — мужичок в замызганной шапочке.
Это его отец. Купец. Отправили сына на учёбу в консерваторию… а он все деньги промотал. Представился миллионером. Вот что значит, испанский стыд. Как мне было стыдно за него.. кажется, я даже нашёл и город в Испании и улицу и дом, как средоточие этого стыда.
И внимательный читатель не будет спешить перелистнуть страницу. Он вспомнит евангельскую легенду о Савле, гонителе Христиан, который ехал в Дамаск и ему в столпе света явился Христос и он упал с лошади и… раскаялся. И стал — апостолом Павлом.
Для этого несчастного денди, свет искусства — был светом Христа, он манил его, в сторону от лживой и жестокой жизни.
Пусть и нелепо, но он шёл на этот свет. И сгорел.
Да, это наверно тайная нотка мемуаров: все, все бесприютные души летят на свет искусства: и военные, и врачи и авантюристы, и одинокие женщины в браке..
Словно их жизни — это китайские тени, ложь и кривляние, а они хотят — жить!!
Один милый пошляк, в шубе норковой, заманил к себе Иванова домой. Похвастаться «роскошью», вином дорогим и т.д.
Но за это была расплата… нет, не бойтесь, не насилие сексуальное, но почти столь же ужасное: этот человек стал читать Иванову.. свои стихи.
А потом, как бы между прочим, пригласил в спальню (не переживай, читатель, сексуального насилия не будет. Хотя.. когда читаешь плохое творчество, это ведь почти как сексуальное насилие: тебе тра..ют мозг).
Над постелью, над головой, на трёх тонюсеньких ниточках, висела мраморная лампада.
Она в любой момент могла зашибить спящего.
А он с грустью сказал Иванову, как бы прочитав его мысли: а и пусть.
И вот, улыбчивое воспоминание, как мотылёк, разрывая бинты кокона, становится почти библейской притчей.
С Достоевщинкой. Может.. этот несчастный, который и сам сознавал свою пошлость, привёл Иванова, чтобы тот увидел его — боль и ад, с которым он живёт?
Иной раз друг, или подруга, приходят ко мне, подходит к книжной полочке… и мне стыдно. Словно вся душа моя обнажённая видна, вся моя боль и надежды мои, и я не знаю, дадут ли мне пощёчину, или обнимут нежно и прижмут к груди..
Иванов словно бы нежно прижимает своих героев к груди.. воспоминаний, к свету воспоминаний.
Есть что-то обречённо-райское, когда читаешь о том, как в голодном Петрограде, простые пирожные, были для мужчин и женщин — как причастие, как живая память о подлинной жизни.
А что есть подлинная жизнь, как не китайские тени?
Иванов описывает дивную вечеринку тех милых лет, на которой одного человечка, милого, но нелепого, безответно влюблённого в одну смуглую Кармен (у него был дефект речи: я тебя люлю..), его милые друзья, напоили и.. побрили наполовину его голову и выкрасили череп в зелёный цвет, а на лице проставили вопросительные знаки из синей краски, и тулуп его разорвали на ленточки и разукрасили тузами, как у каторжного, и вот такое чудо юдо, выпустили в ночь, блуждать.
На него наткнулся городовой и чуть не помер от страха.
Может так и выглядит — любовь безответная на земле? Вот именно так!!!
Вспомнились мои вечеринки в молодости, как выпивший друг дремал на диване.. а я с приятелем, нежно помадил ему губы, ресницы тушью подводил.
Иногда засыпал я. Шёл к любимой своей, домой… красивый, с вишнёвой помадой на устах, с накрашенными ресницами.
Саша, ты где был?
С друзьями.. не волнуйся.
У тебя засос на шее и помада!

Недоверчиво глядя в смущённое зеркало:
Хм.. это Сергей. Не переживай.

Я не сразу понимал, что звучало это несколько двусмысленно и переживать было о чём.
Таковы русские тени.
Завершить рецензию хочу на светлой, райской ноте.
Однажды, Гумилёв ехал в трамвае (заблудившемся?). Это было после революции, и он заметил, как его бывший кучер, едет — зайцем. Его схватили.
Гумилёв не побоялся, подошёл к людям в форме, и властным тоном, показав удостоверение — поэта (мелькнуло что то алое в руке. Если не ошибаюсь, в каком то фильме с Виктором Цоем, он так же взял на понт и показал — красную пачку сигарет).
Он знал, что те толком не умеют читать. Но он сказал, что он — председатель (не сказал, что — в кружке поэтов).
И те отпустили кучера. Так он спас жизнь ему. Поэзия, спасла жизнь человеку!
Вот бы так в жизни, правда? Поехать бы в Москву.. вместо денег — показывая ангелам и не только, в самолёте, в такси, — стихи о тебе, моя любимая, и к тебе подняться на 23 этаж и показать стихи о тебе — твоему любимому, сказав: я не могу жить без смуглого ангела.
Пусть я и зайцем еду по жизни, в любви.. но я не могу жить без неё! Самой прекрасной женщине на земле! Я поэт. Хотите.. я буду любить и вас? Только разрешите мне хотя бы раз в месяц просто прижиматься губами к милым ножкам смуглого ангела!
Я могу и к вашим ногам прижаться губами… а потому и к её. Чтобы вы поняли, что в этот нет греха!
Я не могу жить без неё… и дышать не могу. Я поэт. Я солнечный зайчик любви.
Я травка, я тень зайчика в пещере Платона..
- Милый, кто там?
- Соседка за солью зашла..
Читать далее
41
862
Ptica_Alkonost18 июля 2022 г.
Литературный Петербург 1912 — 1922
В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем.
Георгий Иванов пишет так, что ты буквально проваливаешься сквозь тонны лет и вопреки слову "невозможно", оказываешься именно там, в быту литературных серебряных будней. В те дни, когда было мало пищи насущной для тела, но ее с легкостью повсеместно заменяли пищей для ума. И литературная среда в этом плане всегда была в передовице. Каково например такое дружеско-профессиональное упражнение:

Наиболее прославленные, из стихов этого рода, по заданию должны были соединять классическую простоту формы с истинно античной просветленно-глубокомысленной глупостью.
Ветер с окрестных дерев срывает желтые листья.
Лесбия, о погляди — фиговых сколько листов!
ИЛИ
Сын Леонида был скуп. Говорил он, гостей угощая:
«Скифам любезно вино, мне же любезны друзья».
Сейчас такие импровизации ценятся в стенд-апах, а сто лет назад - в стихах, и это заставляет побурчать как бабка на лавке относительно обеднения духовности и обмеления литературы. Мне кстати понравилась идея стихов с обобщённым названием "Жора", там даже примеры есть. Попробуйте угадать, в чем принцип задачки:

Обжора вор арбуз украл
Из сундука тамбур-мажора.
«Обжора, — закричал капрал, —
Ужо расправа будет скоро...»
В Петербургских зимах больше персоналий и конкретных эпизодов с ними связанных, в Китайских тенях мне показалось больше общего антуража и настроения, общих впечатлений о тех или иных начинаниях или темах, которые вдруг вспомнились автору в рамках общей картины воспоминаний о литературной среде заданного периода. Но и тут лица есть, помимо общих воспоминаний мелькают сцены с разными известными личностями. Запомнился эпизод с Уэлсом (очень политически злободневный тогда), Луначарским, много Гумилева, Мандельштама (который к слову совершенно не понравился по характеру и поведению), немного Ахматовой, и масса совершенно невообразимых множественных малотиражных альманахов, журналов и сборников, которые основывали и забрасывали тогда с невероятной легкостью. То есть в Зимах - конкретные лица, двигавшие литературную мысль, а в Тенях - целые категории, но и то и другое последовательно создает непередаваемую иначе бытность того сложнейшего десятилетия и я бы рекомендовала читать обе книги, они в целом не зависимы друг от друга, но прекрасно дополняют и оттеняют одна другую.
Читать далее
34
467
panda00725 сентября 2009 г.
Поэты Серебряного века, которых принято называть второстепенными оставили первостепенные мемуары. Или первостатейные, назовите, как хотите. Отличные мемуары, одним словом. Заметки Георгия Иванова поначалу возмущают: как же так, над Чуковским надсмеялся, мейерхольдовский "Балаганчик" не оценил. Потом понимаешь, и посмеялся по делу, и то, что гения легонько щёлкнул по носу, извинительно. В конце концов Мейерхольда признают и понимают далеко не все. Зато Иванов хорошо понимает поэзию и поэтов. Рассказывает точно, ёмко и про картонный нос Гумилёва, и про лиловую цаплю Блока и про ангельские глаза аптекарского ученика Мандельштама. Пишет с огромной любовью, с личным участием, благо, всех близко знал и со многими дружил. Не пытается примазаться к чужой славе, но и не принижает себя, мол, где уж нам уж. Старается выделить в каждом характере базовые, ключевые, определяющие личность черты.
В общем, редкий случай: красивая книга о красивых людях.
Читать далее
23
455

Все рецензии

Цитаты

panda00727 сентября 2009 г.
С годами убывающую уверенность в себе стала сменять уверенность в человеческой глупости.
12
1,2K
panda00725 сентября 2009 г.
За полгода до смерти Гумилев сказал мне: "В сущности, я неудачник". И еще: "Как я завидую кирпичикам в стене - лежат, прижавшись друг к другу, а я так одинок".
10
823
panda00727 сентября 2009 г.
Однажды (Мандельштам как раз в это время был в отъезде) я принес портрет Пушкина и повесил над письменным столом. Старуха, увидев его, покачала укоризненно головой:
Что вы, барин, видно без всякого Манделынтамта не можете. Три дня не ходит, так вы уж его портрет вешаете!
7
580