Цитаты из книги Caligula

У Лепида длинные ноги и, значит, бегает он быстрее меня и мужская одежда не так путается, как женская, пронеслось у меня в голове. Я окончательно запаниковала – и пропустила нужный поворот. Свернув не там, где следовало, совершенно заблудилась. Пришла мысль, что надо бы вернуться к известному месту, однако шаги Лепида звучали уже совсем рядом. Нет, повернув, я потеряю время и попаду прямо ему в руки. А если Лепид готов пойти на убийство ближайшего друга, то моя жизнь для него и вовсе ничего не стоит. Шлепая босыми ступнями по мраморным полам, я неслась через незнакомые комнаты. Меня вела моя паника, и я это понимала. Если действовать по подсказке инстинктов, без сколько-нибудь осознанного плана, неизбежно проиграешь и окажешься в беде. Лепид быстро нагонял меня. Его шаги, казалось, грохотали прямо у меня за спиной. Он уже знал, что его смертоносная тайна раскрыта, хотя пока не догадывался кем.

Я опять вздрогнула и повернулась, решив уйти. Но Фортуна к тому моменту покинула меня. Во время движения сандалии, которые я держала в руках, качнулись и задели стену. Не то чтобы они сильно ударились, звук был едва слышен и при обычных обстоятельствах не привлек бы внимания. Однако обстоятельства были самые что ни на есть необычные! Голоса в комнате умолкли, и на секунду слышно было только, как лепечет юный Луций Домиций, ползающий вокруг стульев. Потом – краткий диалог свистящим шепотом и быстрые шаги… Я пустилась наутек. Не заботясь больше о бесшумности, побежала по коридору.

Пока я судорожно переваривала услышанное, прозвучало еще одно имя: Гетулик. От напряжения у меня заломило виски. Я точно знала его, но, ошарашенная и потрясенная, не сразу вспомнила, кто это. Ах да: это же близкий друг и сподвижник страшного префекта претория Сеяна! После гибели своего покровителя Гетулик чудом избежал проскрипций. Ему-то уж точно доверять было нельзя! Что делать? Продолжать стоять и слушать в надежде узнать подробности? Вдруг откроются еще более ужасные детали? Нет, решила я. В комнате всего одна дверь, и раньше или позже заговорщики уйдут отсюда. Если они поймают меня, пока я подслушиваю…

Преторианцы снова рассыпались, блокируя входы, а я тем временем приняла более удобную позу – села на подоконник. Командир отряда с двумя помощниками начал собирать оружие нападавших. Еще двум солдатам Калигула велел сложить трупы в ряд, вверх лицом. Не все имена мне были известны, но этих людей я точно встречала. Сенаторы и знатные римляне: они желали стать освободителями, убившими тирана.
Мой брат прошелся вдоль одиннадцати тел. Затем к нему подошли три солдата с собранным оружием.
– Сколько?
– Мой император, шестнадцать, – доложил командир отряда, и Гай кивнул, после чего еще раз пересчитал тела на земле.
– Пятеро сбежали…
Он вытащил из охапки лезвий в руках преторианца одно – самое длинное. Скорее это был не нож, а гладиус – боевой меч. Такие запрещено носить в пределах города. Но не это привлекло внимание брата. Острое, блестящее оружие имело рукоятку из слоновой кости в форме орла. Два года назад я видела этого орла на Капри на поясе Геликона, телохранителя Тиберия. С тех пор германец служил в доме Калигулы управляющим, ничем особо не проявив себя ни с хорошей, ни с плохой стороны.
– За мной! – издал император свирепый рык.
Вместе с преторианцами он, грозно печатая шаг, двинулся к задней двери атриума. Я догадалась, что последует, и, спрыгнув с подоконника, поспешила через террасу в зал для заседаний.

Преторианцы быстро расправились с вооруженными сенаторами, стоявшими в обороне. Более длинные мечи стражников обеспечивали им неоспоримое преимущество. Тем временем Калигула получил еще один удар в предплечье, а складки его тоги прорезала блестящая красная линия. Усталость одолевала его, зато он теперь противостоял лишь двоим. Третий, подвывая и придерживая сломанную руку, пытался сбежать. В атриум вела еще одна дверь, задняя, и обычно она оставалась запертой. Теперь же ее распахнули настежь, и во двор хлынула волна преторианцев. Они спешили на помощь императору, заодно окружая отставших заговорщиков. Человек со сломанной рукой погиб моментально – три меча пронзили его грудь, подмышку и лицо, и он успел только ошеломленно взглянуть в глаза своей смерти.

...к нам приблизился солдат с громой – измерительным инструментом, которым пользовались инженеры и землемеры. Он переговорил с преторианцами, охраняющими нас, и его быстро провели к императору. Легионер остановился в нескольких шагах от нас и низко поклонился. Двое телохранителей со свирепыми и подозрительными лицами не спускали с него глаз. Калигула пожевал губы и потом решительно спрыгнул с подиума и подошел к солдату. К удивлению – и неодобрению – преторианцев, он велел им отойти, а сам обратился к легионеру:
– Ну, как идет работа?
Солдат ухмыльнулся без малейшего следа робости, что мне показалось необычным.
– Идет, мой император. Со всем уважением… я тут как раз собирался сделать последний замер перед тем, как мы расчертим все линии, но подумал: ведь это же проект нашего славного цезаря, наверняка ему будет приятно самому подать сигнал о том, что все готово к началу строительства.

– В гавани больше сотни судов, – изумленно проговорил Калигула. – А погрузка или разгрузка ведется лишь на дюжине из них. Остальные просто мечутся в поисках места у причала или пытаются уплыть. Что тут вообще происходит, о беспощадный Нептун? Тут трирема тронулась с места и угрожающе нацелилась в борт ближайшего торгового судна. Не исключаю, что потерявший надежду триерарх и вправду был готов протаранить помеху, если в скором времени не произойдет никаких подвижек. А между тем подвижки произошли – в Калигуле. Целых два дня он играл роль благосклонного императора, улыбался, одобрительно кивал в ответ на отчеты местных властей, осматривал достопримечательности, а на самом деле думал только о Друзилле и об играх, проводимых в ее честь. И вдруг маска доброжелательности спала с него, но обнажившееся лицо больше не несло на себе следы печали и уныния.
На лице Калигулы – и в его глазах – горел живой интерес.
– Пожалуй, мы скоро станем свидетелями кораблекрушения, – указала я на трирему.
– Точно. Не думаю, что стал бы винить этого триерарха!

Мы понаблюдали за тем, как огромные торговые суда выстраиваются в очередь у довольно узкого входа в гавань: им приходилось ждать, пока не разгрузятся уже причалившие. У волнореза нетерпеливо плясала военная трирема, выпростав бездельничающие весла, а ее триерарх зло ругался на торговые суда, мешавшие ему выйти в открытое море. Но этим кораблям некуда было двигаться – позади них стояла целая флотилия в ожидании места у причала. Я принялась считать. Тринадцать кораблей ждали возможности войти в гавань, и если не произойдет чуда, им придется стоять там всю ночь. И что хуже всего – очередь перегородила узкий вход в гавань так, что разгрузившиеся корабли не могли уплыть и освободить место для новых. На наших глазах разыгрывался какой-то фарс. Должно быть, служители порта рвали на себе волосы от отчаяния и неспособности исправить ситуацию.

Лоллия Паулина чуть не подпрыгнула от радости, когда Калигула хлопнул в ладоши и согласился. О Клавдии или сенате он не обмолвился ни словом, но я-то прекрасно понимала, что именно они стали решающим фактором.
– Отличная идея! – сказал брат, потирая руки. – Немного морского воздуха и смена обстановки пойдут нам всем на пользу. К тому же нам с Лоллией давно пора показаться вдвоем на публике.
Калигула усиленно демонстрировал внезапный оптимизм, который Лепид принял за чистую монету. А я не обращала внимания на слова и на жесты, меня интересовали глаза императора. В них не было ни следа того энтузиазма, который он излучал своим видом, и я решила, что Калигула ради семьи делает над собой усилие и старается скрыть под фасадом благосклонности разбитое сердце.

– Прокуратор Сицилии шлет в Рим одно послание за другим, – добавила я, – с просьбами помочь в финансах и управлении. По-моему, он попал туда после службы в Цизальпинской Галлии и считает Сицилию отсталой по сравнению с его бывшей провинцией. Сенат обсуждает, кого бы послать на этот остров для налаживания дел, и наш дядя Клавдий не прочь за это взяться. А может, тебе самому стоит туда съездить? С проблемой запросто справился бы Виниций, но он все еще в Азии. А что благотворнее для беспокойной провинции, чем визит императора? Я умолкла и стала наблюдать, как пламя с поднесенной мною щепы разжигает светильник души Калигулы. Серьезных сомнений в том, что брат откажется от поездки – и вообще не покинет виллу, – у меня не имелось. К Сицилии особой любви он не испытывал, и наверняка в империи нашелся бы человек, который справился бы с задачей не хуже его. У него не было причин соглашаться… кроме того, что сенат собирался послать туда нашего малосимпатичного родственника. Я знала, что эта стрела достигнет цели даже сквозь броню тоски и апатии.

Калигула выглядел и вел себя почти как раньше, хотя его прежняя живость так и не вернулась – улыбался и шутил он теперь гораздо реже. Из их реплик можно было заключить, что они, как положено, приступили к исполнению супружеских обязанностей, да вот большого энтузиазма ни в одном из новобрачных я не смогла разглядеть. Лоллия была миловидной, почтительной и приятной в общении женщиной. И все же чувствовалось в ней какое-то неуловимое… не то. Я никак не могла нащупать, что же это, однако была твердо уверена, что мои подозрения не беспочвенны. Внутри брачных отношений Калигулы и Лоллии стояло нечто вроде каменной стены – и вряд ли это была лишь тень Друзиллы.

Пока гости устраивались вокруг столов и завершались последние приготовления, я пыталась завязать беседу с сестрами, но тщетно. Друзилла слушала в лучшем случае вполуха, погруженная в мечтательные грезы о Лепиде. Агриппина, чей супруг расположился в рядах почетных гостей, вглядывалась в лица великих и сильных мира сего и от моих реплик только раздраженно отмахивалась. Я заметила, что рядом с ее мужем сидят военачальник Корбулон, недавно вернувшийся из восточных земель, и Санквиний Максим, выдающийся сенатор с хорошими политическими перспективами. Что-то в их поведении меня насторожило.

– Завещания пока никто не видел, и в ближайшее время ничего не изменится. Я слышу биение крыльев фурий. Мой двоюродный дед делает свои последние вдохи.
Префект смотрел на него с недоверием:
– Ты все путешествие простоял у борта. Ты не можешь этого знать.
– Могу, – обронил брат со свинцовой уверенностью в голосе, от которой меня пробрала неприятная дрожь.
Префект озадаченно свел брови. Я открыла рот, чтобы выяснить причину такого спокойствия брата – предмет-то крайне важный! – но мои слова потонули в крике в задней части биремы. Он быстро разросся в какофонию сердитых, испуганных голосов и завываний, слегка приглушенных императорским кожаным навесом. Из невнятного хора я смогла различить слово «император», оно слышалось то в одном месте, то в другом. Лицо Макрона являло собой презабавную картину, и я бы рассмеялась, если бы в этот момент, на этом судне, медленно причаливающем к пирсу, не решалась судьба всего мира. Мы обернулись в сторону навеса. Охранников-германцев, моряков, рабов, даже Силана, а также триерарха нашего судна и его помощника – всех подхватил вихрь неразберихи. Наконец и Лонгин не выдержал, побежал к навесу, таща за собой жену.
И только брат стоял у борта с невозмутимым видом, словно прикидывал, что съесть на обед. Мне такое спокойствие казалось непостижимым, но еще сильнее был потрясен Макрон, когда вновь перевел взгляд на Калигулу. К тому же префект разрывался между двумя противоположными стремлениями: остаться с Калигулой или бежать к императору. Разумеется, скорее всего, германцы Тиберия не пропустили бы его под навес. В конце концов префект решил не суетиться.

Я хотел объявить о случившемся, но было слишком шумно. Никто не слушал меня. Никто меня не слышал. К тому же я еще не решил, что сказать. Я растерялся и знал только одно: ты была права. За всем стоял Клавдий. Он использовал нас в своей борьбе за трон. Я понимал, что нужно его остановить, и даже хотел взять власть в свои руки или, быть может, провозгласить конец принципата и возврат к республике. Но пока я собирался с мыслями, слово взял сенатор Сатурнин. – Мой муж привалился спиной к стене. – Сатурнин поведал о гибели твоего брата и заклеймил его как деспота, добившегося полноты власти при попустительстве слабого, продажного сената. Он явно клонил к тому, чтобы провозгласить принципатом себя, и я, как глупец, стал ему возражать. Я сказал людям, что Сатурнин как раз и принадлежит к числу тех самых продажных сенаторов, которые поддерживали Калигулу. Мы препирались с ним на глазах у публики, как дети. Потом я заметил на его пальце кольцо с портретом твоего брата, вышел из себя, отобрал у него перстень и, показав народу, разоблачил его.

Для меня, для моего сердца это было хуже всего. Но тот день смерти видел еще более страшную жестокость, и значит, я должна была идти дальше. Надо было заставить себя и увидеть полную картину того, что случилось из-за недовольного преторианца и одного человека, поверившего, будто он спасает мир.
Не обращая внимания на преторианцев и Виниция, которые так и следовали за мной, я быстро вышла из коридора и направилась во дворец. Я знала, куда надо идти, и отправилась прямо туда. Позади меня обеспокоенно кашлянул префект Стелла:
– Но, госпожа, император…
– Подождет! – отрезала я и продолжила путь.
Спустя четыре коридора и лестничный пролет нашла нужные покои. Из них все вынесли, разумеется, и все отмыли. Но едва я закрыла глаза, то сразу увидела то, что там было до уборки.. <...> Я возблагодарила небеса, что все это осталось лишь в моем воображении. В реальной жизни я бы упала замертво. Убить императора – злодеяние. Убить заодно, просто так его супругу – гнусность. Убить невинного младенца – зверство.
– Ливилла, этого я точно не хотел. Никто не хотел.
Я обернулась к Виницию, застывшему в дверном проеме. На его лице было написано страдание. Меня затрясло от ярости, горя и ужаса. Я все еще не знала, броситься к нему и утонуть в его объятиях или вцепиться ногтями в это измученное лицо, чтобы оно больше не напоминало мне о моем муже. Может, Виниций и не хотел этого, но вместе с предателями и алчными властолюбцами именно он все подготовил.

Калигула, клонясь то вправо, то влево, делает один шаг, потом второй. В отчаянии тянет руку к Виницию – к человеку, к которому всегда обращался в критические моменты и которого считал неспособным на предательство. Император пытается что-то сказать, однако его горло издает лишь сиплое бульканье. Думаю, он хочет повторить слова Цезаря, адресованные Бруту... И ты, Виниций?
Ибо от Калигулы отвернулись все. Сначала консулы и префекты претория, потом сенат, потом его собственная семья и, наконец, ближайший круг сподвижников. Он оборачивается, видит, что Каллист призывает преторианцев помочь трибунам. Его глаза превращаются в узкие щели, когда он замечает выражение лица Клавдия и понимает, что в этом коридоре нет невинных или неосведомленных.

И каково же его удивление, когда преторианец делает еще один шаг, поднимает клинок и вонзает его острие в грудь своего господина. Но мой брат все-таки осторожен: в самый последний миг он различает что-то в глазах Хереи, пытается отступить и одновременно нащупывает рукоять своего оружия. Поэтому удар трибуна не стал смертельным, как было задумано, он лишь ранит императора. Завязывается отчаянная борьба. Крики в переходе никто не слышит. Их заглушает гомон публики в театре. Калигула старается достать меч, зовет на помощь моего мужа. Но вместо помощи Виниций хватает Гая за руки и заставляет вернуть меч в ножны. Группа рассыпается, сзади подходит трибун Сабин. Второй удар пришелся в нижние ребра с правой стороны. Направленный кверху, меч прорезает межреберные мышцы и погружается... <...> Даже из дальнего конца коридора через все минувшие с тех пор дни до меня доносится эхо судорожных вдохов – мой брат задыхается от ужаса и боли....

– Он хочет равняться на Александра. Никаких сомнений не осталось – даже среди самых недалеких простолюдинов, – что он намерен снова превратить Рим в монархию. Причем восточного типа. Такую монархию, где его станут почитать как бога. Где вся власть будет принадлежать ему, и только ему. Как ты не понимаешь, что в Риме повторяются последние дни Цезаря? Диктатор так же стремился к единовластию, и храбрым освободителям пришлось остановить его.
Я как раз понимала. И тем не менее потомки помнят и высоко чтят Цезаря. И вообще: может, Калигула правильно поступает? Во всяком случае, дни уважаемого и благородного сената давно миновали. Консульство стало… – как там якобы выразился Агриппа? – никому не нужным учреждением. Да, точно: консулы и сенат больше никому не нужны. Император доказал это, продемонстрировав всему Риму, как сенаторы уничтожают себя в то самое время, когда провозглашают его священным царем. У меня вырвался смешок. Пока Виниций пересказывал мне последние ужасы, я беспокоилась, не утратил ли брат разум.

Я не могла без боли смотреть на брата.
– Так это вы! Это вас с Лепидом подслушала Ливилла, да?
– Гай! – воскликнула Агриппина, причем в ее голосе уже проскальзывали нотки отчаяния. – Я же твоя сестра. Ты меня знаешь.
– Знаю, – подтвердил брат с тяжелым нажимом.
– Агриппина, не хнычь, – наконец подал голос Лепид. – Он все знает. Веди себя достойно. – Наш старый друг с печальным видом повернулся к Калигуле: – Гай, ты не тот, каким был. Ты не тот золотой принц. Не тот друг из рода Германика, которого я любил. Ты превратился в нечто темное и пугающее. Теперь ты стал настоящим наследником Юлиев. Риму нужна новая кровь, если он хочет процветать, а не прогнившая кровь Цезаря.