Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после

В середине 1960-х годов диссидентское движение было крайне пестрым — как идеологически, так и географически. Заметную роль в нем играли люди религии (священники Александр Мень, Глеб Якунин, Николай Эшлиман, православный публицист Феликс Карелин), многочисленные сторонники национально-освободительных движений в УССР, республиках Балтии и Кавказа, Шестидневная война 1967 года привела к всплеску национального самосознания у многих советских евреев, в самиздате распространялась документальная литература о ГУЛАГе (например, «Мои показания» Анатолия Марченко) — и это лишь некоторые из диссидентских кругов, добившихся огласки своего существования. В общем, работы сотрудникам КГБ хватало и за пределами Садового кольца.

— Южинский кружок был кружок демонический, — считает [Александр] Гунин. — Он актуализировал довольно стремные, низкие аспекты демонического мира. Все эти алкогольные возлияния и другие практики выхода из стандартной логической системы повседневного мира... Ни о какой духовности там речи не шло. Конечно, посредством практик, задействовавших психическую энергию, можно было пролезать в таинства мироздания. Но, задействуя их вне определенной школы, человек моментально попадает в демоническое. В данном случае под «демоническим» я не имею в виду что-то плохое или хорошее. Скорее это напоминает человека, который, не зная правил дорожного движения, садится за руль и тут же попадает в аварию. Гейдар Джемаль начинал именно с такого.

После отъезда Мамлеева его кружок превратился в нечто совершенно иное и чрезвычайно разнородное. Однако сама по себе южинская философия «гона» продемонстрировала удивительную живучесть, разойдясь по множеству ветвей, из которых джемалевская, на мой вкус, отличается наибольшей интеллектуальной чистоплотностью, особенно на фоне многостраничных, многословных и далеко не всегда осмысленных трудов постюжинца Дугова. Впрочем, делать из Джемаля без пяти минут святого, которого ни в коем случае нельзя критиковать публично, мне тоже не хочется.

«Веселые ребята» создавались в 1971–1972 годах, накануне распада Южинского кружка в его «классическом» виде. Первое, что бросается в глаза при чтении этого сборника, если мы ищем в нем «мамлеевщину», — это не очевидный садизм и физиологизм некоторых фрагментов, но то, что постоянным и полноценным героем этих текстов становится узнаваемая для советского читателя городская среда, в которой сталкиваются самое низкое и возвышенное. Хотя «Веселых ребят» населяют Толстой, Пушкин, Герцен, Гоголь и так далее, это сугубо московский текст, причем Москва здесь именно советская. «Лев Толстой жил на площади Пушкина», — прямо говорится в одной из миниатюр, и эта вроде бы незначительная деталь сразу указывает на то, в какой именно «Москве» жил автор «Войны и мира», потому что свое нынешнее название Пушкинская площадь получила лишь в сталинскую эпоху. Постоянным «героем» этих микроповествований также становится Тверской бульвар, который, как мы уже знаем, занимает особое место в мамлеевско-южинской мифологии.

Состав Южинского кружка постоянно менялся и, уверен, продолжит меняться, если будут находиться желающие осмыслить опыт этого объединения, границы которого были на самом деле совершенно условными: люди появлялись и исчезали, одни задерживались, другие — нет, одни оставляли что-то после себя, другие и сами уходили ни с чем. Пожалуй, если бы надо было установить некие самые базовые основания этого сообщества, то я бы предложил упростить фигуру Южинского до Южинского треугольника: прозаик Мамлеев — художник Пятницкий — поэт Ковенацкий.

С годами из невротической фигуры Головина будет выточена настоящая глыба, обросшая, словно мхом, всевозможными мифами, ужасами, домыслами и, конечно, культовым почитанием. «Черный орден СС», «духовный фашизм» и «инфернальная стихия сатанизма», алхимические опыты, «зомбирование» адептов, трансгрессивные песенки про «последний путь по Via Dolorosa» — все это темная вселенная Головина по прозвищу «Адмирал». Оккультист Аркадий Ровнер довольно точно описывает мрачную головинскую эклектику как «классическое сочетание эстетического снобизма, эзотерической мизантропии и алкогольных озарений плюс острый перчик из „черной“ фантастики и американских horror movies».

Мамлеев попытался было объяснить ей, в чем сюжет кинофильма, но супруга не разделила его восторгов, объявив это зрелище ужасом и пошлостью, а когда на экране мелькнула белая женская грудь, тут же потребовала остановить показ этой дряни. Покраснев от неожиданности и стыда, Юрий Витальевич попытался объяснить философию, которую хотели вложить создатели фильма в свое произведение, но бесполезно: просмотр американского кино был безнадежно испорчен. Мамлеев даже обозвал жену мещанкой, но, конечно, про себя, вслух он этого произносить не стал бы — хотя бы потому, что это определение, отпущенное в адрес супруги, могло бы бросить тень и на него самого.