Повесть о жизни. Книги 4-6

Не читала первые три книги, к ним я собираюсь вернуться позже. Но после чьего-то отзыва(прошу прощения, не помню, кто из сочитателей так хорошо похвалил) мне очень захотелось одесский период Паустовского прочитать в первую очередь.
Рассказывая о других, Паустовский расскажет свою жизнь. Одесса. 1920 г. Голодно, холодно, безденежье. И выкручивайся как хочешь. И выкручивались. Голодные репортеры, журналисты, которые хотят работать способны на многое. Просто удивительную "аферу" провернули с информационным отделом. Красиво, нагло. По-одесски. И не удивительно, что именно Одессу Ильф и Петров выбрали для Остапа Бендера родиной. В другом месте просто не смог бы появиться такой виртуоз авантюр. Но пока на дворе 1920 год и Ильф пока еще не писатель, а электрик, монтер.
Голодное время. Фанерный лабиринт и листы денег. Да, зарплату давали листами, а уже на купюры режьте сами или дайте детям- пусть развлекутся. Основная еда - яичная каша, горелый хлеб и мидии. За воду тоже приходилось платить. А вот дрова - воровали.Всего не накупишься.
В то время в Одессе было более-менее спокойно - она была отрезана от войны. Но и спокойствие все равно было относительным.
Также Паустовский расскажет о своей работе в "Моряке". Наверное, рассказ о полотняных удостоверениях для меня стал самым неожиданным - не слышала раньше о таких удостоверениях. А еще о том, как в Одессе скрывали речь Ленина и как нагло украли набор из другой газеты.
А еще просто незабываемо написал о Бабеле. О том, как он пишет.Непростая судьба Бабеля, почти забытого.
Или о Блоке. О новости об его смерти...
Расскажет о своем отпуске в Овидиополе. И как неожиданно ему прямо на голову свалилась девочка Кира и как иногда трудно им пришлось. И как бывают добры люди.
Так и хочется написать здесь о каждом рассказе, истории хоть пару слов. Просто поразительно, как так можно писать?! Все знакомые слова, без наворотов и красивостей, а так проникновенно написано. Каждая строчка - прямо в сердце.
Красавица Одесса и бескрайнее синее море - они прекрасны и незабываемы. Эта книга пахнет солью, йодом и морем. Прекрасная книга.

Четвёртая часть «Повести о жизни» Константина Паустовского предлагает нам зрелый и стойкий взгляд на мир, окружавший автора. В отличие от предыдущих частей, здесь исчезает теплота семейных связей и глубокие интроспекции — романтика, некогда представляемая детской безмятежностью, обретает суровые и реалистичные черты. События, разворачивающиеся сто лет назад, описаны с поразительной ясностью и актуальностью. Язык Паустовского поражает своей выразительной простотой, благодаря чему чтение приносит истинное удовольствие.

Книга наполнена комическими моментами, что становится неожиданным и приятным открытием. Отсылки к произведениям Ильфа и Петрова, Булгакова создают атмосферу, насыщенную бюрократическим абсурдом и политическими конфликтами, и позволяют глубже осмыслить дух эпохи. Если в начале произведения ещё слышны отголоски радости, то к концу они становятся всё более редкими, уступая место доминирующему чувству отчаяния, реальность становится полной страданий: голода, холода и повседневных затруднений, и жестокая правда о человеческих мучениях вызывает сильные эмоциональные отклики. У персонажей Паустовского есть чему поучиться: прежде всего, радости жизни. Люди сталкивались с гораздо более сложными условиями жизни, чем те, в которых мы находимся сегодня, и создаётся ощущение, что они не жаловались на каждом шагу о том, как всё плохо, и что всё только ухудшится. Они просто жили своей жизнью в том времени и тех обстоятельствах, которые им были даны, и старались улучшить ситуацию, насколько могли.

Паустовский виртуозно переносит читателя в атмосферу своего произведения. Его стиль и ритм варьируются: иногда текст течёт плавно, словно величественная река, а порой ускоряется, увлекая за собой. Это непредсказуемое движение создаёт ощущение, будто сам становишься активным участником описываемых событий.

Мне нравится, как «Повесть о жизни» открывает интересные аспекты бытия в зарождающемся Советском Союзе. Удивительно, что в тот период ещё существовала возможность свободного самовыражения и писательства на разнообразные темы, а террор, который в дальнейшем обрушится на страну, оставался в тени. Книга ярко отображает значение литератора в советской действительности: ожидания от той эпохи, хоть и не оправдались, всё ещё были высокими. Судьбы друзей Паустовского, таких как Бабель, полны трагизма — его расстреляли, а творчество оказалось почти забытым. Тем не менее, в эпоху оттепели его талант вновь был признан, и работы вернулись в печать. К сожалению, Булгаков не имел такой же удачи — его произведения долгое время оставались в тени. С особым вниманием читала про Эдуарда Багрицкого, стихотворения которого очень люблю.

Несмотря на все испытания, «Время больших ожиданий» Константина Паустовского остаётся великолепным художественным произведением, которое продолжает вдохновлять и будить глубокие размышления.

Вот и всё. Я прочитал всю шеститомную "Повесть о жизни", и ныне пишу отзыв о последней книге, с которой я, собственно, начал чтение этого глобального труда Паустовского, и которую прочитал дважды.

Да-да, именно так всё и было. Мой коллега Николай Владимирович Морохин подарил мне сборник произведений Паустовского, в котором была "Книга скитаний". Ее я прочёл больше года назад и понял - "Повесть о жизни" надо читать полностью, с самого начала. Чем и занимался последние несколько месяцев. И знаете что скажу? Это одно из лучших произведений, прочитанных мной за всю жизнь. А "Книга скитаний" - лучшая из всех шести повестей.

Кто-то пишет, что это наоборот, худшая. Кто-то пеняет автору на то, что книга не такая интересная. Что она наполнена идеологией. Что автор как будто списался.

А вот и нет! Дело лишь в том, что он пишет о тех временах, когда общество все сильнее и сильнее "советизировалось". Это двадцатые и тридцатые годы, расцвет и падение нэпа. Какая идеология может быть в автобиографии первых книг, где сначала речь идет о детстве и юности в царское время, потом о постоянном нахождении автора то в оккупированной Украине, то на Кавказе, где революция толком не произошла. И вот Паустовский снова в Москве, где совсем другая жизнь, где строится коммунизм.

Честное слово, я был в полном восторге от прочитанного. И не только потому, что (повторюсь в который раз), что у Паустовского образный и богатый язык. Но в первую очередь, что вновь рассказывает о самой для меня интересной теме - о журналистике, и не просто, а в газете "Гудок". Ей Богу, я у меня теперь еще один повод гордиться тем, что я сотрудник отраслевой прессы - здесь когда-то работал Паустовский. А также Олеша, Ильф, Булгаков и много других талантливых людей, о которых он рассказывает много и интересно (ну право же, это почти как цикл баек, но только правдивых, а воспринимаются как байки лишь потому, что написаны очень интересно, и кажется мне, описаны гораздо живее, чем в жизни, на что автор имел полное право). И хотя сейчас четвертая полоса в "Гудке" - совсем другая, чем в двадцатые годы, но на самом деле это не имеет никакого значения.

Ну а еще мы узнаем о жизни и творчестве других писателей, поэтом и журналистов, и "Книга скитаний" красочно дополняет всё то, что я знаю из официальной биографии. Поверьте, читать рассказы и воспоминания в таком вот формате гораздо интереснее, и, как мне кажется, полезнее.

А еще - дух времени, или колорит, это уж как вам будет угодно. Разве не интересно проехать с Паустовским в ночном поезде до Пушкино (бог мой, да я сам в каждый приезд в Москву еду в том направлении!), рискуя быть ограбленным бандитами, узнать, как он пытался спасти умирающего беспризорника, как замерзал в пустом домике в лютые морозы в дни, когда страна оплакивала Ленина, как ездил и собирал материал для "Кара-Бугаза", одного из веховых своих произведений, который я еще не читал, но обязательно прочту, и не так уж далеко это время.

Я жалею только об одном. Паустовский, как писал его сын в своих воспоминаниях, начал писать седьмую книгу из "Повести о жизни". Но не успел. А так хотелось узнать, что было дальше...

Рецензия на первый сборник автобиографического шеститомника писателя, рассказывающего о его молодости, пришедшейся на тот период, когда происходили судьбоносные события в жизни страны и мира, о людях, встреченных им на жизненном пути, окружавшим его и, может, где-то повлиявшим на него.

Данный сборник продолжает начатое повествование практически с того самого места, где был прерван предыдущий и открывает его Время больших ожиданий. Для меня эта часть стала самой интересной и насыщенной во всей книге. Писателю тут отлично удалось передать атмосферу становления нового строя в условиях абсолютной и тотальной разрухи в стране, голода и холода, дерзновенную уверенность молодости в собственных силах и возможностях.
Благодаря этому и вопреки окружающей обстановке чувствуется неумолимый оптимизм молодых, какими были в то время сам писатель и его окружение, в котором мы снова встречаем М. Булгакова , с которым К. Паустовский был еще знаком по школе в Киеве, впервые вместе с автором знакомимся с И. Бабелем , Р. Фраерманом , Э. Багрицким , а также еще никому не известным И. Ильфом .
Все они в то время проживали в шумной и колоритной Одессе, творили, знакомились, общались. Её собственный неповторимый дух и то время у автора получились очень точно схвачены и переданы, что ты сам ощущаешь себя частью того мира, нового, голодного, но полного самых светлых надежд и действительно больших ожиданий.

Судя по первым книгам автобиографической прозы писателя уже можно сделать вывод, что ему долго не сиделось на одном месте, но именно благодаря этому обстоятельству удалось прожить интересную и насыщенную разнообразными событиями жизнь, познакомиться с массой увлекательных людей, которые со временем стали как и он известными и любимыми многими писателями.

После Одессы автор перемещается в Крым и Абхазию, а затем и в Грузию, чему посвящена его пятая часть Бросок на юг . Помимо местного благоухания и колорита, писателю тут пришлось пережить много неприятных минут, подхватив малярию, которая и в дальнейшем будет часто сказываться на его самочувствии.

Книга скитаний становится завершающей частью сборника автобиографической прозы, в которой в очередной раз меняется место писательской дислокации. Москва, Ленинград, Каспийское море, события на котором позже нашли свое отражение в повести Кара Бугаз .

Сборник и его последние строки словно обрываются на полуслове, нет ощущения финальной точки. С одной стороны, это понятно, потому как земную жизнь пройдя до половины, у писателя еще многое и многое было впереди, с другой же хотелось продолжения воспоминаний, хотя на всем протяжении чувствуется, что автор намеренно избегает острых углов, местами употребляет в речи слова, свойственные духу того времени, но выглядящие здесь лживо и неуместно, как необходимая дань в стремлении показать просто жизнь вне политики.
Местами его воспоминания превращаются просто в простое перечисление имен, событий и дат, без каких-либо собственных мыслей и рассуждений о происходящем, увиденном, о встреченных людях. Понятно, что он не мог, а может, и не хотел высказывать собственных суждений, но от этого порой рассказываемое теряло индивидуальность, становилось похоже на газетные сводки. Это, пожалуй, единственный, но значительный минус этой книги вкупе с тем, что концовка его предполагает продолжение, которого, увы, нет....

Нет, ну мне реально в последнее время попадаются книги о предреволюционных и революционных событиях в Украине. Интересно, сколько мне еще предстоит прочитать о соседней стране? Вот и очередная, уже четвертая повесть Паустовского из "Книги о жизни" продолжает знакомить нас с жизнью в Одессе и Севастополе.

Напомню и повторю - все повести из "Книги о жизни" являются чистой воды автобиографией. Точнее чистейшей воды, незамутненной, родниковой, без примесей. Той, которую испив один раз, не забыть вовек. Вот и я в очередной раз покорен публицистическим стилем, простотой, образностью и выразительностью языка Паустовского.

На мой взгляд "Время больших перемен" интереснее трех предыдущих книг, хотя и те - самородки. Во-первых здесь наиболее близкая для меня тема. Паустовский стал сотрудником газеты, и не просто газеты, а портовой. Читай - производственной. Я сам почти всю жизнь работал в производственной журналистике, и мне было невероятно интересно узнать, как делалась такая газета едва ли не век назад. А это было невероятно, скажу я вам. Кругом разруха. Нормальной бумаги нет. Газету печатают на чайных бандеролях, и она пользуется бешеной популярностью.

Кроме полотняных удостоверений и бандерольной бумаги, у "Моряка" была еще третья особенность - множество преданных газете сотрудников, не получавших ни копейки гонорара. Они охотно довольствовались ничтожными выдачами натурой.

Выдавали все, что мог достать Кынти: твердую, как булыжник, синьку, кривые перламутровые пуговицы, заплесневелый кубанский табак, ржавую каменную соль (она тут же, в редакции, таяла, выпуская красный едкий тузлук) и обмотки из вельвета.

Да, это ведь удивительно - начало двадцатых. Очень сложная ситуация в стране. А Паустовский пишет об этом не скрывая правды, но все равно получается очень романтично, и невольно жалеешь, почему например в той редакции, где я сейчас работаю, нет таких заводил, нет столь энергичных людей, как в одесском "Моряке". И почему при достаточной свободе творчества и не сильно сжатой авторской позиции мы не можем сделать такую газету, которую как "Моряк" расхватывали в считанные часы, а то и минуты. Да, не постесняюсь - издание, где я имею честь работать, пользуется любовью и уважением среди обычных железнодорожников. Говорю честно без всяких украшательств. А вот ажиотажа нет. Чего нам не хватает? Голода? Трудностей? Дефицита бумаги? Или нехватки зарплаты?

Ой, свят-свят. Господи прости, сейчас накаркаю, типун мне на мой длинный язык и молотом по пальцам с клавиатурой вместе!

Да, история, как делали газету, как писали и о чем писали - это безумно интересно. Но не менее безумно - и рассказ об Одессе, ее непередаваемом быте, менталитете одесситов того времени. Я никогда не был в Одессе. Я никогда не был на море (финский залив в Питере не в счет). Но я словно лично знаком с одесситами, с украинцами и со старыми евреями, и кажется, иногда начинаю говорить их языком. Я словно побывал на море и померз с Паустовским от жесткого норда, вдохнул соленый воздух. Походил по базару, остался в дураках или сам кого-то надул.

Подлинное ощущение моря существует там, где морские запахи окрепли на длительной и чистой жаре. К примеру, в Ялте этих запахов почти нет. Там прибой пахнет размякшими окурками и мандариновыми корками, а не раскаленными каменными молами, старыми канатами, чебрецом, ржавыми минами образца 1912 года, валяющимися на берегу, пристанскими настилами, поседевшими от соли, и розовыми рыбачьими сетями.

Так морем пахнет только в таких портах, как Керчь, Новороссийск, Феодосия, Мариуполь или Скадовск.

Наконец в повестях Паустовского привлекает ненавязчивая философия. Она не давит, она не довлеет. Она тонка, и тем не менее ее нельзя не принять.

Так писал Паустовский, и я верю, что он не совершил меньше.

Тяжёлым было это время ожиданий для писателя и его окружения в те далёкие постреволюционные времена голода, холода и блокады, в котором оказалась Одесса - город, где он поселился на время, убегая из Киева от призыва в белый отряд. Мне тоже было тяжело, но одновременно и легко читать эту уже четвёртую часть "Повести о жизни". Нагнетание тяжёлой жизни увеличивало свой градус, как ни старался скрыть это Паустовский в своём простом и не очень эмоциональном повествовании. Но по-прежнему, каждое его предложение попадало в сердце.

Быть может, он позаимствовал эту манеру письма от Бабеля, который истязал себя чисткой текстов своих сочинений, изматывая себя до полусмерти, и делился своим взглядом на писательство с другом, Костей? Эта часть повести была просто поразительна для меня, потому что она приоткрывала некое таинство писательской кухни. Вычищать свой текст от ненужных эпитетов и метафор, которые опутывают читателя своими ненужными вязкими цепями, создавая некую ненужную субстанцию, в которой точность попадания сути сбивается и меняет восприятие. А уж как Бабель предостерегал от причастий и деепричастий! Я зачитывалась. Однако, с этим можно и поспорить. Я, например, люблю кружевной язык и получаю от него эстетическое удовольствие, поэтому при всей моей любви к Паустовскому, мне в такой подсушенной манере часто не хватает его личной эмоциональной наполненности. И всегда хочется его доспросить - а что Вы здесь почувствовали, а что здесь? Ну поделитесь, не жадничайте...

Я думаю, что время и место, где живёт писатель, имеет не последнее значение и всегда ложится некой тенью на творчество... Насколько я знаю людей прошлых поколений, многие из них стесняются собственной сентиментальности, мягкости, поэтической многословности и часто называют такие черты прекраснодушием, стыдясь их. Что ж, у всех свои причины окрашивать индивидуальность в личный неповторимый оттенок. А время, повторюсь, действительно было жёсткое. Нужно было как-то выживать в условиях голода и материальной скудности. Но при этом продолжать трудится, желать, мечтать, творить и верить в светлое будущее своей родины. И им всем это так или иначе удавалось, удивительно. Страна была разрушена, и сколько времени нужно было для восстановления? Только твоей собственной жизни всегда безразлично, она ведь идёт и жаждет...

И тут меня просто поражало, как молодой Паустовский умудрялся быть счастливым. И счастье ему часто приносило созерцание и уединение - та почва, где, я думаю, зарождалось писательство. Он ценил те минуты, когда можно было созерцать море, которое обожал всем сердцем. Однажды даже поселился в заброшенной даче и каждый день бродил в окрестностях, пропитываясь насквозь морским ароматом. Но это уединение таки нарушила маленькая девочка, о которой пришлось заботиться, как отцу. Это неповторимые строчки повести трогают до глубины души...

А также я очень впечатлена его путешествием в Севастополь на старом "Димитрии". Это жуткие несколько дней, когда шторм и скрип старого разваливающегося судна вызывают непрекращающийся страх смерти в ледяной пучине. Бунт на корабле, жуткие условия, и наконец голодный и холодный Севастополь с одной буханкой хлеба и несколькими стаканами козьего молока. Бесконечное недоедание вызывает в голове писателя даже некое помутнение в восприятии, которое выражается в опасном для жизни брождении по бандитским улицам Ялты, когда он в темноте натыкается на дом Чехова...

Конечно, я выделила самые запоминающиеся по эмоциональности эпизоды данной части - то, что отозвалось именно у меня и, наверное, надолго запомнится. Но ведь она пестрит и другими, не менее интересными одесскими событиями, связанными с работой в редакции "Моряка", вращением в литературном обществе той эпохи, продолжающейся послереволюционной борьбой среди населения. И такое отрывчатое изложение, часто свойственное именно биографиям, немного диссонирует с моим вкусом к тексту. Что ж... Хорошо, что у Паустовского я всегда могу найти своё, которого гораздо больше...

"В жизни мне пришлось много действовать. Действие все время передвигало жизнь из одного положения в другое, вело ее по разным руслам и поворачивало под разными, подчас причудливыми углами.
Но в этом не было ни суеты, ни лишних разговоров, ни беспорядочного общения с любыми людьми.
Наоборот, действие соединялось с жаждой наблюдений, разглядыванием жизни вблизи, как сквозь лупу, и стремлением придавать жизни (в своем воображении) гораздо больше поэтичности, чем это было на деле.
Я невольно подцвечивал и подсвечивал жизнь. Мне это нравилось. Она от этого наполнялась в моих глазах добавочной прелестью.
Даже если бы я очень захотел, то не мог бы уничтожить в себе это свойство, ставшее, как я понял потом, одной из основ писательской работы.Может быть, поэтому писательство сделалось для меня не только занятием, не только работой, а состоянием собственной жизни, внутренним моим состоянием. Я часто ловил себя на том, что живу как бы внутри романа или рассказа.
Вот это желание рассматривать жизнь сквозь увеличительное стекло сильно захватило меня в Одессе и было, безусловно, связано с шатанием по порту и с безмятежными часами, проведенными на Австрийском пляже."

Очень жаль, что Константин Георгиевич не успел дописать свою «Повесть о жизни». Шесть книг, а могло быть значительно больше. За время, прошедшее с начала прочтения первого произведения «Далёкие годы», сроднился с автором, так как читал с перерывами, прочувствовав этот отнюдь не бесконечный жизненный путь замечательного писателя. Столько разнообразных наблюдений, необыкновенных и самых обычных событий первой половины прошлого века вместили эти шесть книжек.

Обрывается повествование на середине тридцатых годов. Значит, всё о второй половине своей жизни не успел написать Паустовский. Сам же в последней книге пишет, что недостаточно используют писатели свой потенциал и могли бы значительно больше писать. Видимо, это только в идеале возможен коэффициент полезного действия выше каких-нибудь 9 процентов не только у лучших паровозов, но и у литераторов. Впрочем, как мне кажется, слишком высокую планку в работе со словом задавал Константин Георгиевич. Особенно, в первые годы своего творчества, когда бесконечно оттачивал и правил дебютные повести и рассказы. Брал пример с Исаака Бабеля, портрет которого написан автором с нескрываемой любовью.

Вообще страницы обо всех неординарных людях, с которыми автор встречался на своём жизненном пути, лично для меня стали наиболее неожиданными и познавательными в этом шеститомнике. Не только знаменитые – Илья Ильф, Эдуард Багрицкий, Михаил Булгаков, Владимир Маяковский, Максим Горький и другие. Но ещё больше о тех мало известных, но не менее интересных. Например, о погибшем в ополчении в 1941 году Александре Иосифовиче Роскине.

Как ни странно звучит, но благодаря воспоминаниям Паустовского время, описанное в «Повести о жизни», лично у меня обретало какую-то полифоничность. Раздвигались привычные границы уже известного. Первая мировая война глазами молодого автора совершенно другая, чем в уже известных произведениях. Революционные события 1917 года в Москве несомненно другие, чем в привычном изложении сухих исторических справок. И так можно говорить о многих описанных Паустовским событиях начала прошлого века. И этим ценен взгляд непосредственного свидетеля и участника этих событий.

Завершающий том Книги Скитаний. Этот цикл - наверное главное произведение Константина Георгиевича (я рассматриваю весь цикл как одну книгу). Человек прожил огромную жизнь - огромную по насыщенности, планетарным катаклизмам и изменениям. А какие люди его окружали - Булгаков, Бабель, Платонов, Олеша, Ильф и Петров, Фраерман, Гайдар, Роскин, Чулков, Багрицкий, Грин, Катаев... Ой, да многие еще, устанешь перечислять.
А тексты какие! Я перечитываю его иногда, просто чтобы насладиться речью - чистой, свободной от жаргонизмов, канцелярита и прочего словесного мусора. У него было невероятное чутье на язык и хоть иногда можно посмеиваться над стариковским ворчанием о упрощении и "порче" великого и могучего, но сам он писал эталонно. И слава богу, что книги его не потерялись, не забылись, а все еще переиздаются и есть в доступе, во всех вариантах...

Так получилось, что этот автобиографический цикл я читаю почти в совершенном бессистемье. Начал с книги шестой, потом последовали первая и вторая повести, а тут вдруг почему-то седьмая (на самом деле просто подвернулась аудиоверсия и потому не удержался от соблазна).

Дальше...

События этой книги охватывают период жизни Паустовского с 1923 года и по тридцатые, хотя ситуативно упоминаются и какие-то более поздние моменты. И вот слушаешь эту повесть, в которой Паустовский рассказывает о некоторых своих приятелях и коллегах по писательскому цеху тех лет, и понимаешь что помимо известных весьма много имён тебе незнакомо — то ли в силу малой моей образованности, то ли и в самом деле эти авторы ушли в беспамятье читающего люда. И поневоле переносишься в наше актуальное сейчас и также думаешь, что многие имена тех, чьи книги сейчас красуются на полках книжных магазинов и пополняют списки ЛитРес, точно также уйдут в безвременье. Оставив после себя только слабый отпечаток.

Конечно, при чтении Паустовского осознаёшь две важные вещи, которые делают чтение его произведений привлекательным. И на первом месте стоит его совершенно отточенный, филигранный русский литературный язык. А на второе место я бы поставил его талант наблюдения за людьми и ситуациями в том мире, в котором он живёт, и способность талантливо и ярко передать те картины мира, о которых он пишет. Причём зачастую это не именно картины мира как описания внешнего, а и внутренний его голос, голос его мыслей и чувств.

Надо ли говорить, что непременно вернусь к чтению повестей этой шестиэтажной «Повести о жизни», и конечно постараюсь восстановить хронологический порядок. Впрочем, там уже и напутать-то трудно, остались книга третья и четвёртая.

Пятая, предпоследняя книга большой "Повести о жизни", в которой Паустовский рассказывает о своей жизни на Кавказе. И на мой взгляд, книга получилась хуже, чем все остальные. Не говорю "худшая", не говорю "плохая". Просто хуже, и поэтому я ставлю книге четыре балла. А жаль, откровенно говоря - "Повесть о жизни" я считаю образцом публицистического творчества.

Что же мне не понравилось? Вы не поверите - природоописания.

Вообще, чем дальше читаю произведения этого автора, тем больше признаю крайнюю ошибочность высказываний, что его творчество посвящено природе. Мне кажется, что так говорят только те, кто из всего списка его произведений читал только "Мещёрскую сторону". Конечно, в другие его произведениях описание природы занимает далеко не последнее место. Но все-таки в них больше людей, чем берез, озер, ромашек, дятлов, стрекоз и осенних холодных дождей.

Конечно же, в "Броске на юг" писатель имел полное право уделить несколько страниц климату Сухума или горам Грузии, тем более, что и в предыдущих книгах он рассказывал об особенностях тех мест, куда швыряла его судьба. Но там это было все-таки мимоходом. Здесь же автор начинает увлекаться описанием городов и окрестностей, и из его повествования впервые выпадают люди и события, которые его сопровождали.

А событий было не мало. Прожив немалое время в Одессе, Паустовский наконец "снимается с якоря", плывет по морю и высаживается в Сухуме. Юг - это совсем другая жизнь, и совсем другие люди, к которым ему приходится привыкать. Несколько раз он рискует собственной жизнью, и в каждой передряге остается живым. Ещё успевает наслаждаться жизнью, пить маджарку, долго и муторно болеть малярией, перебраться в Батум, издавать рабочую газету... И даже немного побыть беспечным.

И так далее, так далее. Евреи, русские, абхазы, осетины, турки, грузины, украинцы. Юг. Бурная жизнь с особым темпераментом, таким романтическим, что от прочтения одного кружится голова.

Предыдущая книга, "Время больших ожиданий" была мне интересна тем, что я в ней видел Паустовского-газетчика, журналиста, участвующего в издании рабочей газеты. Это был чисто профессиональный интерес. В "Броске на юг" газеты мы видим мало. Зато много разнообразнейших характеров и личностей, очень интересных и своеобразных. Почитайте, и вы узнаете о высокой любви старика к молодой девушке, о картинах на клеенках и кровной мести. В обычных людях Паустовский находит что-то очень интересное.

Если бы только не излишнее для жанра и темы природоописание...