Опыты (с комментариями и иллюстрациями)

Меня злит, что мои "Опыты" служат дамам своего рода предметом
обстановки, и притом для гостиной. Эта глава сделает мой труд предметом,
подходящим для их личной комнаты. Я предпочитаю общение с дамами наедине. На
глазах у всего света оно менее радостно и менее сладостно. При расставании с
теми или иными вещами наши чувства к ним становятся более пылкими, чем
обычно. Мне предстоит расстаться с утехами мирской жизни, и я посылаю им мои
последние поцелуи. Но вернемся к моему предмету.
В чем повинен перед людьми половой акт - столь естественный, столь
насущный и столь оправданный, - что все как один не решаются говорить о нем
без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в
серьезной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить,
ограбить, предать, - но это запретное слово застревает у нас на языке...
Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем
больше останавливаем на нем наши мысли. И очень, по-моему, хорошо, что слова
наименее употребительные, реже всего встречающиеся в написанном виде и лучше
всего сохраняемые нами под спудом, вместе с тем и лучше всего известны
решительно всем. Любой возраст, любые нравы знают их нисколько не хуже, чем
название хлеба. Не звучащие и лишенные начертаний, они запечатлеваются в
каждом, хотя их не печатают и не произносят во всеуслышание. Хорошо также и
то, что этот акт скрыт нами под покровом молчания и извлечь его оттуда даже
затем, чтобы учинить над ним суд и расправу, - наитягчайшее преступление.
Даже поносить его мы решаемся не иначе, как с помощью всевозможных
описательных оборотов и словесных прикрас. Быть до того мерзким и
отвратительным, что само правосудие считает предосудительным касаться и
видеть его, - величайшее благодеяние для преступника; и он продолжает
пребывать на свободе и наслаждаться безнаказанностью из-за того, что даже
вынести ему приговор - противно.
Не обстоит ли тут дело положительно так же, как с запрещенными книгами,
которые идут нарасхват и получают широчайшее распространение именно потому,
что они под запретом? Что до меня, то я полностью разделяю мнение
Аристотеля, который сказал, что стыдливость украшает юношу и пятнает старца.

Нисколько не заботясь о том, чтобы обо мне думали лучше, чем каков я в
действительности, я расскажу нижеследующее о заблуждениях моей юности. Не
только по причине существующей здесь опасности для здоровья (все же я не
сумел уберечь себя от двух легких и, так сказать, предварительных
приступов), но и вследствие своего рода брезгливости я никогда не имел охоты
сближаться с доступными и продажными женщинами. Я стремился усилить остроту
этого наслаждения, а ее придают ему трудности, неугасающее желание и
немножко удовлетворенного мужского тщеславия; и мне нравилось вести себя
подобно императору Тиберию, которого в его любовных делах в такой же
мере воспламеняли скромность и знатность, как и все остальное, привлекающее
нас в женщинах, и я одобрял разборчивость куртизанки Флоры,
отдававшейся лишь тем, кто был никак не ниже, чем в ранге диктатора, консула
или цензора, и черпавшей для себя усладу в высоком звании своих
возлюбленных. Здесь, разумеется, кое-что значат и жемчуга, и парча, и
титулы, и весь образ жизни. Впрочем, я отнюдь не пренебрегал духовными
качествами, однако ж при том условии, чтобы и тело было, каким ему следует
быть, ибо, по совести говоря, если бы оказалось, что надо обязательно
выбирать между духовной и телесной красотой, я предпочел бы скорее
пренебречь красотою духовной: она нужна для других, лучших вещей; но если
дело идет о любви, той самой любви, которая теснее всего связана со зрением
и осязанием, то можно достигнуть кое-чего и без духовных прелестей, но
ничего - без телесных.
Красота - и впрямь могучая сила женщин. Она в такой же мере присуща им,
как и нам; и хотя наша красота требует несколько иных черт, все же в пору
своего цветения она мало чем отличается от их красоты: такая же отроческая -
нежная и безбородая.
Говорят, что наложницы турецкого султана, услужающие ему своей
красотой, - а их у него несметное множество - получают отставку самое
большее в двадцать два года.
Разум, мудрость и дружеские привязанности чаще встречаются среди
мужчин; вот почему последние и вершат делами нашего мира.
Эти оба вида общения зависят от случая и от воли других. Общение
первого вида до того редко, что не может спасти от скуки; что же касается
общения с женщинами, то оно с годами сходит на нет; таким образом, ни то, ни
другое не смогло полностью удовлетворить потребности моей жизни. Общение с
книгами - третье по счету - гораздо устойчивее и вполне в нашей власти. Оно
уступает двум первым видам общения в ряде других преимуществ, но за него
говорит его постоянство и легкость, с которой можно его поддерживать.
Книги сопровождают меня на протяжении всего моего жизненного пути, и я
общаюсь с ними всегда и везде. Они утешают меня в мои старые годы и в моем
уединенном существовании. Они снимают с меня бремя докучной праздности и в
любой час дают мне возможность избавляться от неприятного общества. Они
смягчают приступы физической боли, если она не достигает крайних пределов и
не подчиняет себе все остальное.
Чтобы стряхнуть с себя назойливые и несносные мысли, мне достаточно
взяться за чтение; оно легко завладевает моим вниманием и прогоняет их
прочь. К тому же книги неизменно повинуются мне и не возмущаются тем, что я
прибегаю к ним лишь тогда, когда не могу найти других развлечений - более
существенных, живых и естественных; они всегда встречают меня с той же
приветливостью.

Платон наряду с умеренностью и твердостью требует, чтобы
правители его государства обладали красивой наружностью. Чрезвычайно
досадно, если, видя вас среди ваших людей, к вам обращают вопрос: "А где же
ваш господин?", и если на вашу долю приходятся лишь остатки поклонов,
расточаемых вашему цирюльнику или секретарю, как это случилось с беднягой
Филопеменом. Однажды он прибыл раньше сопровождавших его в тот дом, где
его ожидали, и хозяйка, не зная его в лицо и видя, до чего он невзрачен
собой, велела ему помочь служанкам натаскать воду и разжечь огонь, чтобы
услужить Филопемену. Лица, состоявшие в его свите, прибыв туда и застав его
за этим приятным занятием, - ибо он счел необходимым повиноваться
полученному им приказанию, - спросили его, что он делает. "Я расплачиваюсь,

• сказал он в ответ, - за мое уродство". Красота всех частей тела нужна

Чему обязаны Цезарь и Александр бесконечным величием своей славы, как
не удаче? Скольких людей придавила фортуна в самом начале их жизненного
пути! Сколько было таких, о которых мы ровно ничего не знаем, хотя они
проявили бы не меньшую доблесть, если бы горестный жребий не пресек их
деяний, можно сказать, при их зарождении? Пройдя через столько угрожавших
его жизни опасностей, Цезарь, сколько я помню из того, что прочел о нем, ни
разу не был ранен, а между тем тысячи людей погибли при гораздо меньшей
опасности, нежели наименьшая, которую он преодолел. Бесчисленное множество
прекраснейших подвигов не оставило по себе ни малейшего следа, и только
редчайшие из них удостоились признания. Не всегда оказываешься первым в
проломе крепостных стен или впереди армии на глазах у своего полководца, как
если б ты был на подмостках. Смерть чаще настигает воина между изгородью и
рвом; приходится искушать судьбу при осаде какого-нибудь курятника: нужно
выбить из сарая каких-нибудь четырех жалких солдат с аркебузами; нужно
отделиться от войск и действовать самостоятельно, руководствуясь
обстоятельствами и случайностями. И если внимательно приглядеться ко всему
этому, то нетрудно, как мне кажется, прийти к выводу, подсказываемому нам
нашим опытом, а именно, что наименее прославленные события - самые опасные и
что в войнах, происходивших в наше время, больше людей погибло при событиях
незаметных и малозначительных, например при занятии или защите какой-нибудь
жалкой лачуги, чем на полях почетных и знаменитых битв.
Кто считает, что напрасно загубит свою жизнь, если отдаст ее не при
каких-либо выдающихся обстоятельствах, тот будет склонен скорее оставить
свою жизнь в тени, чем принять славную смерть, и потому он пропустит немало
достойных поводов подвергнуть себя опасности. А ведь всякий достойный повод
поистине славен, и наша совесть не преминет возвеличить его в наших глазах.
Gloria nostra est testimonium conscientiae nostrae {Ибо похвала наша сия
есть свидетельство совести нашей (лат. ).}.
Кто порядочен только ради того, чтобы об этом узнали другие, и, узнав,
стали бы питать к нему большее уважение, кто творит добрые дела лишь при
условии, чтобы его добродетели стали известны, - от того нельзя ожидать
слишком многого.

С какой целью не только Аристотель, но и большинство других философов
прибегали к запутанным выражениям, как не для того, чтобы повысить интерес к
бесплодному предмету и возбудить любопытство нашего ума, предоставив ему
глодать эту сухую и голую кость? Клитомах утверждал, что он никогда не в
состоянии был понять из сочинений Карнеада, каковы его взгляды. Почему
Эпикур избегал ясности в своих сочинениях, а Гераклит был прозван за свою
манеру изложения skoteinos {Темный (греч. ).}! Непонятное изложение, к
которому прибегают ученые, это тот же прием, который применяют фокусники,
чтобы скрыть ничтожество своего искусства, прием, на который легко
попадается человеческая глупость:

Clarus, ob obscuram linguam, magis inter inanis,
Omnia enim stolidi magis admirantur amantque
Inversis quae sub verbis latitantia cernunt.

{[Гераклит], стяжавший себе славу темнотой своего языка по преимуществу
среди невежд. Ибо глупцы дивятся и встречают с любовным почтением все, что,
по их мнению, скрывается за двусмысленными выражениями (лат. ).}

Цицерон упрекает некоторых своих друзей за то, что они уделяли
астрономии, юриспруденции, диалектике и геометрии больше времени, чем эти
науки заслуживают, и пренебрегали из-за этого более стоящими и более важными
обязанностями в жизни. Равным образом и философы-киренаики не
придавали цены физике и диалектике. Зенон в самом же начале своих книг
"О государстве" объявлял бесполезными все свободные науки.
Хрисипп утверждал, что все написанное Платоном и Аристотелем о логике
писалось ими в шутку и ради упражнения; он не мог поверить, чтобы они
серьезно говорили о таких пустяках. Плутарх утверждает то же самое
относительно метафизики. Эпикур сказал бы то же самое и о риторике,
грамматике, поэзии, математике и всех прочих науках, кроме физики. Сократ со
своей стороны признал бы это относительно всех наук, за исключением лишь
той, которая занимается вопросами нашей жизни и нравов. О чем бы его ни
спросили, он всегда заставлял спрашивающего прежде всего разобраться в
обстоятельствах его прошлой и настоящей жизни; только эти обстоятельства он
исследовал и по ним судил, считая всякое иное знание второстепенным по
сравнению с этим и излишним. Parum mihi placeant eae litterae quae ad
virtutem doctoribus nihil profuerunt {Я мало ценю те науки, которые ничего
не сделали для добродетели ученых (лат. ).}.
Таким образом, большинство наук находилось в пренебрежении у самих
ученых, но они не считали излишним изощрять свой ум и упражнять его хотя бы
на вещах заведомо недостоверных и мало полезных.

Как бы то ни было, даже те блага природы, которыми мы, по нашему
собственному признанию, наделяем животных, представляют большие
преимущества. А самим себе мы либо приписываем воображаемые и фантастические
блага, ожидаемые в будущем и пока что отсутствующие, блага, которые не
зависят от человеческих способностей, либо же по самонадеянности нашей ложно
приписываем себе такие блага, как разум, знание, честь; животным же мы
отдаем в удел такие важные, реальные и ощутимые блага, как мир, покой,
безопасность, простота и здоровье; подумайте, даже здоровье, которое
является самым прекрасным и щедрым даром природы! Недаром философы, и даже
стоики, утверждают, что если бы Гераклит и Ферекид имели возможность
променять свою мудрость на здоровье и избавиться путем этой сделки - один от
водянки, другой от мучащей его ломоты в ногах, то они с радостью пошли бы на
это. Из другого высказывания стоиков также явствует, как они расценивают
мудрость, сравнивая и противопоставляя ее здоровью. Так, они утверждают, что
если бы Цирцея предложила Улиссу на выбор два напитка: один -
превращающий глупца в мудреца, другой - превращающий мудрого в глупца, то
Улисс, наверное, предпочел бы напиток глупости, лишь бы не быть превращенным
в животное, и что сама мудрость должна была сказать ему так: "Оставь меня!
Лучше расстанься со мной, но не вселяй меня в тело осла". Как! Неужели же
философы расстаются с великой и божественной мудростью ради того, чтобы
сохранить свой земной и телесный облик? Значит, мы превосходим животных не
разумом, не способностью суждения и наличием души, а нашей красотой, нашим
приятным цветом лица и прекрасным сложением? И оказывается, что ради этого
стоит отказаться и от нашего ума, и от нашей мудрости и всего прочего?
Что ж, я согласен с этим откровенным и искренним признанием! Они
несомненно знали, что наши преимущества, с которыми мы так носимся, - чистая
фантазия. Значит, если бы даже животные обладали всей добродетелью, знанием,
мудростью и совершенством стоиков, они все же оставались бы животными и их
нельзя было бы сравнивать даже с жалким глупым и дурным человеком. Итак,
все, что не похоже на нас, ничего не стоит. И сам бог, для того чтобы чтили
его, должен, как мы сейчас покажем, походить на нас. Из этого явствует, что
мы ставим себя выше других животных и исключаем себя из их числа не в силу
истинного превосходства разума, а из пустого высокомерия и упрямства.
Но, возвращаясь к прерванной нити рассуждения, рассмотрим, какие блага
приходятся на долю человека. Наш удел - это непостоянство, колебания,
неуверенность, страдание, суеверие, забота о будущем - а значит, и об
ожидающем нас после смерти, - честолюбие, жадность, ревность, зависть,
необузданные, неукротимые и неистовые желания, война, ложь, вероломство,
злословие и любопытство. Да, мы несомненно слишком дорого заплатили за этот
пресловутый разум, которым мы так гордимся, за наше знание и способность
суждения, если мы купили их ценою бесчисленных страстей, во власти которых
мы постоянно находимся. Ведь нам нечего хвалиться, как справедливо указывает
Сократ, тем замечательным преимуществом по сравнению с другими
животными, что в то время как животным природа отвела для любовных утех
определенные сроки и границы, человеку она предоставила в этом отношении
полную свободу.

Я не могу вообразить
себе, чтобы его [Сократа] добродетель испытывала какие бы то ни было трудности или
какое-нибудь принуждение. Я знаю могущество и власть его разума, который
никогда не дал бы зародиться какому-нибудь порочному стремлению. Такой
возвышенной добродетели, как у Сократа, я не могу ничего противопоставить.
Мне кажется, я вижу, как, свободная, она ступает победоносным и
торжествующим шагом, не встречая никаких помех, никаких трудностей. Если
добродетель ярче сияет благодаря борьбе противоположных стремлений, то
значит ли это, что она не может обойтись без порока и что своей ценностью и
почетом она обязана ему? Что скажем мы также об этом честном и благородном
эпикурейском наслаждении, которое мимоходом, словно играючи, воспитывает
добродетель, подчиняя ей, в виде забавы, стыд, лихорадки, бедность, смерть и
узилища? Если я предположу, что совершенная добродетель познается лишь путем
умения подавлять и терпеливо сносить боль, не моргнув глазом выдерживать
жестокие приступы подагры; если я предпишу ей в качестве обязательного
условия трудности и препятствия, то что же сказать о добродетели,
поднявшейся на такую высоту, что она не только презирает страдание, но даже
наслаждается им, упивается до степени восторженного экстаза, подобно
некоторым эпикурейцам, оставившим нам весьма достоверные свидетельства
подобных, испытанных ими переживаний?

Я не уверен, не предпочел ли бы я породить совершенное создание от
союза с музами, чем от союза с моей женой.
То, что я отдаю этому духовному созданию, я отдаю бескорыстно и
безвозвратно, как отдают что-либо своим детям; та малость добра, которую я
вложил в него, больше не принадлежит мне; оно может знать много вещей,
которых я больше не знаю, и воспринять от меня то, чего я не сохранил, и что
я, в случае надобности, должен буду, как совершенно постороннее лицо,
заимствовать у него. Если я мудрее его, то оно богаче, чем я.
Немного найдется таких приверженцев к поэзии людей, которые не сочли бы
для себя большим счастьем быть отцами "Энеиды", чем самого красивого юноши в
Риме, и которые не примирились бы легче с утратой последнего, чем с утратой
"Энеиды". Ибо, по словам Аристотеля, из всех творцов именно поэты
больше всего влюблены в свои творения. Трудно поверить, чтобы Эпаминонд, хвалившийся, что он оставляет после себя всего лишь двух дочерей, но
таких, которые в будущем окружат почетом имя их отца (этими дочерьми были
две славные его победы над спартанцами), согласился обменять их на самых
красивых девушек во всей Греции; и так же трудно представить себе, чтобы
Александр Македонский или Цезарь согласились когда-нибудь отказаться от
величия своих славных военных подвигов ради того, чтобы иметь детей и
наследников, сколь бы совершенными и замечательными они ни были. Я сильно
сомневаюсь также, чтобы Фидий или какой-нибудь другой выдающийся
ваятель был более озабочен благополучием и долголетием своих детей, чем
сохранностью какого-нибудь замечательного своего произведения,
художественного совершенства которого он добился в результате длительного
изучения и неустанных трудов. Даже если вспомнить о тех порочных и неистовых
страстях, которые вспыхивают иногда у отцов к своим дочерям или же у матерей
к сыновьям, то и такие страсти загораются иной раз по отношению к духовным
созданиям; примером может служить то, что рассказывают о Пигмалионе,
который, создав статую женщины поразительной красоты, столь страстно
влюбился в свое творение, что, снисходя к его безумию, боги оживили ее для
него:

Tentatum mollescit ebur, positoque rigore
Subsedit digitis.

{Слоновая кость, к которой он прикасается, размягчается, утрачивает
свою твердость и подается под пальцами (лат. ).}

Мы пожили достаточно для других, проживем же для себя хотя бы остаток
жизни. Сосредоточим на себе и на своем собственном благе все наши помыслы и
намерения! Ведь нелегкое дело - отступать, не теряя присутствия духа; всякое
отступление достаточно хлопотливо само по себе, чтобы прибавлять к этому еще
другие заботы. Когда господь дает нам возможность подготовиться к нашему
переселению, используем ее с толком; уложим пожитки; простимся
заблаговременно с окружающими; отделаемся от стеснительных уз, которые
связывают нас с внешним миром и отдаляют от самих себя. Нужно разорвать эти
на редкость крепкие связи. Можно еще любить то или другое, но не связывая
себя до конца с чем-либо, кроме себя самого. Иначе говоря: пусть все будет
по-прежнему близко нам, но пусть оно не сплетается и не срастается с нами до
такой степени прочно, чтоб нельзя было отделить от нас, не ободрав у нас
кожу и не вырвав заодно еще кусок мяса. Самая великая вещь на свете - это
владеть собой.
Наступил час, когда нам следует расстаться с обществом, так как нам
больше нечего предложить ему. И кто не может ссужать, тот не должен и брать
взаймы. Мы теряем силы; соберем же их и прибережем для себя. Кто способен
пренебречь обязанностями, возлагаемыми на него дружбой и добрыми
отношениями, и начисто вычеркнуть их из памяти, пусть сделает это! Но ему
нужно остерегаться, как бы в эти часы заката, который превращает его в
ненужного, тягостного и докучного для других, он не стал бы докучным и для
себя самого, а также тягостным и ненужным. Пусть он нежит и ублажает себя,
но, главное, пусть управляет собой, относясь с почтением и робостью к своему
разуму и своей совести, - так, чтобы ему не было стыдно взглянуть им в
глаза. Rarum est enim ut satis se quisque vereatur {Ведь не часто бывает,
чтобы кто-нибудь в достаточной мере боялся себя (лат.)}.