Опыты (с комментариями и иллюстрациями)

Итак, что касается моих мыслей насчет себя, то они с бесконечной
решительностью и столь же бесконечным упорством обвиняют меня в невежестве.
Это и впрямь один из предметов, на котором я упражняю мой ум и чаще, и
охотнее, чем на чем-либо другом. Люди обычно разглядывают друг друга, я же
устремляю мой взгляд внутрь себя; я его погружаю туда, там я всячески тешу
его. Всякий всматривается в то, что пред ним; я же всматриваюсь в себя. Я
имею дело только с собой: я беспрерывно созерцаю себя, проверяю, испытываю,

nemo in sese temptat descendere,

{Никто не пытается углубиться в себя (лат. )}

а я - я верчусь внутри себя самого.

Призыв "познай самого себя" имеет, видно, существеннейшее значение,
если бог знания и света начертал его на фронтоне своего храма как
всеобъемлющий совет, который он мог нам дать. Платон говорит, что
осуществление этой заповеди и есть следование разуму, и Сократ у
Ксенофонта подтверждает это различными примерами. Трудности и темные
места любой науки заметны лишь тем, кто ею овладел. Ибо нужно обладать
некоей степенью разумения, чтобы заметить свое невежество, и надо толкнуть
дверь, чтобы удостовериться, что она заперта. Отсюда и хитроумное
платоновское положение, что знающим незачем познавать, раз они уже знают, а
незнающим тоже незачем, ибо для того, чтобы познать, надо разуметь, что
именно познаешь. Точно так же обстоит с познанием самого себя. Каждый
уверен, что в этом отношении у него все в полном порядке, каждый думает, что
отлично сам себя понимает, но это-то и означает, что решительно никто о
самом себе ничего не знает, как показал Сократ Эвтидему у Ксенофонта.
Я, не занимающийся ничем иным, нахожу в этой науке такую глубину и столь
бесконечное разнообразие, что все мои изыскания приводят меня лишь к
ощущению того, как много мне еще надо узнать. Своей многократно
признававшейся мною слабости обязан я склонностью к скромной самооценке, к
подчинению предписанным мне верованиям, обязан моим неизменным
хладнокровием, умеренностью во взглядах и отвращением к докучной и
бранчливой наглости самодовольных всезнаек - главным врагам истины и
подлинной учености. Послушайте-ка их речи: любую чепуху городят они
торжественным слогом заповедей и законов. Nil hoc est turpius quam
cognitioni et perceptioni assertionem approbationemoque praecurrere {Нет
ничего постыднее, чем предварять утверждением и одобрением познание и
восприятие (лат.).}. Аристарх сказал, что в древние времена с трудом
можно было насчитать семь мудрецов, а в его время трудно было найти семь
невежд.
Разве мы в наше время можем сказать это не с большим основанием, чем
он? Самоуверенность и упрямство - явные признаки глупости. Такой-то сто раз
на дню зарывался носом в землю, но вот он опять в седле, столь же
решительный и невозмутимый, как и прежде. Можно подумать, что в него вселили
новую душу, силу разумения и что с ним произошло то же, что с древним сыном
земли, который, падая и соприкасаясь с землею, обретал новую мощь,

cui, cum tetigere parentem,
Iam defecta vigent renovato robore membra.

{...у которого, когда он прикасался к родительнице, исполнялись новою
силою истомленные мышцы (лат.).}

За свою жизнь я неоднократно видел, как рождались чудеса. Даже в том
случае, если они, едва успев родиться, снова превращаются в ничто, мы имеем
возможность предугадывать, что получилось бы, если бы они выжили. Ибо нужно
лишь ухватиться за свободный конец нити, и тогда размотаешь, сколько
понадобится. Между ничем и ничтожнейшей из существующих в мире вещей
расстояние большее, чем между этой ничтожнейшей и величайшей. Так вот, те,
кто первыми прослышали о некоем удивительном явлении и начинают повсюду
трезвонить о нем, отлично чувствуют, встречая недоверие, где в их
утверждениях слабое место, и всячески стараются заделать прореху, приводя
ложные свидетельства. Кроме того, insita hominibus libidine alendi de
industria rumores {Из-за свойственной людям страсти умышленно распространять
слухи (лат.).}, мы, естественно, считаем долгом совести вернуть то, что
нам ссудили, без каких-либо изъятий, а также и не без добавлений со своей
стороны. Спервоначалу чье-то личное заблуждение становится общим, а затем уж
общее заблуждение становится личным. Вот и растет эта постройка, к которой
каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события
оказывается осведомленным лучше, чем непосредственный, а последний человек,
узнавший о нем, - гораздо более убежденным, чем первый. Все это происходит
самым естественным образом, ибо каждый, кто во что-то поверил, считает актом
великодушия убедить в том же другого человека и ради этого, не смущаясь,
добавляет кое-что собственного сочинения, если, по его мнению, это
необходимо, чтобы во всеоружии встретить сопротивление другого и справиться
с непониманием, которое тому, по ему мнению, свойственно.
Даже я сам, считающий долгом совести не лгать и не очень заботящийся о
том, чтобы придавать особый вес и авторитет своим словам, замечаю, однако
же, когда о чемлибо рассказываю, что достаточно мне распалиться от
возражений или даже от своего собственного увлечения рассказом, - и я
начинаю украшать и раздувать то, о чем у меня идет речь, повышая голос,
жестикулируя, употребляя сильные и впечатляющие выражения и даже кое-что
преувеличивая и добавляя, не без ущерба для первоначальной истины. Но делаю
я это, соблюдая все же одно условие: первому, кто меня отрезвит и потребует
лишь голой и чистой правды, я, презрев все свои усилия, скажу ее без
малейших преувеличений, без каких-либо украшений велеречивости. Речь моя,
обычно очень живая и громкая, охотно впадает в гиперболы.
Люди обычно ни к чему так не стремятся, как к тому, чтобы возможно шире
распространить свои убеждения. Там, где нам это не удается обычным способом,
мы присовокупляем приказ, силу, железо, огонь. Беда в том, что лучшим
доказательством истины мы склонны считать численность тех, кто в нее
уверовал, огромную толпу, в которой безумцы до такой степени превышают -
количественно - умных людей. Quasi vero quicquam sit tam valde, quam nil
sapere vulgare {Словно есть что-то несомненнее, чем невежество толпы (лат.).}.
Sanitatis patrocinium est, insanientium turba {Благоразумию должно
руководить, ибо неразумных - толпы (лат.).}. Трудное дело - сохранить в
неприкосновенности свое суждение, когда общепринятые взгляды оказывают такое
давление на него. Сперва предмет разговора убеждает простаков, после них
убежденность, поддержанная численностью уверовавших и древностью
свидетельств, распространяется и на людей весьма умных. Я же лично если в
чем-либо не поверю одному, то и сто одного не удостою веры и не стану также
судить о воззрениях на основании их древности.

Бывают вещи, которые, не являясь порочными, могут погубить
беспорочность женщины, и притом даже без ее ведома и соучастия: Obstetrix,
virginis cuiusdam integritatem manu velut explorans, sive malevolentia, sive
inscitia, sive casu, dum inspicit, perdidit {Повивальная бабка, исследуя
некую девушку, то ли умышленно, то ли по неумелости, то ли случайно, своею
рукой лишила ее девственности (лат.).}. Иная лишила себя девственности
нечаянно, желая в ней убедиться, иная потеряла ее, резвясь.
Мы не сумели бы дать нашим женщинам точного списка поступков, которые
должны быть для них запретными. Наш закон пришлось бы изложить в общих и
достаточно неопределенных выражениях и словах. Созданное нами самими
представление об их целомудрии просто смешно, ибо наиболее совершенные его
образцы, какими я только располагаю, это Фатуа, жена Фавна, которая, выйдя
замуж, ни разу не дала взглянуть на себя ни одному мужчине, и жена
Гиерона, не ощущавшая зловония, исходившего от ее мужа, считая, что это
общее для всех мужчин свойство. Чтобы удовлетворять нас и нравиться
нам, нужно, чтобы женщины не видели и не чувствовали.
Итак, давайте признаем, что основа понимания этого долга заложена
главным образом в нашей воле. Были мужья, которые претерпели неверность жен
не только без единого обращенного к ним упрека и оскорбления, но с чувством
глубочайшей признательности и глубочайшего уважения к их добродетели. Иная,
дорожа своей честью больше, чем жизнью, отдала ее на поругание бешеной
похоти смертельного врага ее мужа, дабы спасти ему жизнь, и сделала для него
то, чего бы никогда не сделала для себя. Здесь не место умножать эти
примеры: они слишком возвышенны и слишком прекрасны, чтобы попасть в этот
перечень; сохраним их до рассуждений на более благородные темы.