Истории двух необычных мальчишек. Романы, оставляющие след

Жутко больно и запредельно страшно

К таким книгам нельзя ставить звёздочки и оценивать их по какой-либо шкале. Такие книги созданы не для того, чтобы их разбирали по кусочкам или наслаждались гениальностью постмодернисткого текста, который, действительно, гениален. Такие книги не для развлекаловки: не для того, чтобы поглазеть на картинки и поискать ошибки в тексте, выделяя их красными чернилами. Такие книги.

Почему мы не можем перемотать плёнку жизни назад?

Почему мы не можем летать? Может, стоит изобрести рюкзаки-парашюты или птиц, способных помочь падающему человеку?
Почему, когда нам больно, мы не можем об этом сказать? Почему, когда страшно, мы утаиваем это в себе? Проглатываем, забываем язык, разучиваемся говорить, и только односложное "да" или "нет"...
Любим? Эгоистичны? Настолько внутренне сломлены, что боимся разочаровать этим других?

Я люблю тебя.
Это так сложно сказать. Сложно, потому что думаешь, что будет еще одна ночь, еще тысяча ночей, когда ты сможешь признаться в этом любимому человеку.
Это так сложно сказать. Потому что боишься стать уязвимым, боишься своих слез, которые потекут наружу, а не внутрь.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Эта книга не только об 11 сентября, она вообще обо всех войнах, которые когда-либо были. Она о Хиросиме и Нагасаки. Она о Второй Мировой, о бомбардировке Дрездена. Она о боли, о смерти, о разрушении, об огне, о том, что факты есть факты, а людские жизни и смерти - это не факты, это больше, чем просто ошибка, которую можно исправить красной пастой.
Зачем столько боли? Зачем столько страха? Как излечиться, когда все мы покалечены, избиты? И если у нас не оторваны руки или ноги, то это еще не значит, что у нас всё в порядке. В душах столько боли, которую не пережить тем, кто когда-либо побывал в подобных мясорубках. И эта кровавая резня продолжается и по сей день.

Мне было страшно тогда, в 2001 году, когда мы сидели на кухне, смотрели на дымящиеся башни, и папа сказал: "Началась третья мировая война". "Как хорошо, что не у нас", - подумала я. А потом: "Если мировая, то и у нас?" И мне было страшно за всех тех людей, запертых в дымящихся небоскрёбах. По правде говоря, я была вместе с ними тогда. И мне было страшно. И мне было больно.
Мне было страшно, когда сейчас, в 2012 году, бомбили Израиль. Мою любимую страну, в которой находятся мои родственники и мои друзья, которую я мечтаю увидеть в мире и спокойствии, а не с разрушенными домами и полными страха и боли людьми.
И вот это "как хорошо, что не у нас" больше не срабатывает. Потому что моя планета - мой дом.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Можем ли мы перемотать и начать снова?
Увы, нет. Люди не летают.
Так почему же мы не учимся на своих ошибках? Сколько еще нужно смертей, сколько еще нужно вытерпеть боли и страха? Сколько, чтобы понять, что уже хватит?

Мне больно. Мне страшно.

Эта книга оставила после себя пустоту. Не потому что опустошила или удивила, а потому что вместо впечатлений о ней в голове — пустое холодное место, без эмоций, без мыслей, которое даже заполнять не хочется. Не знаю, почему так произошло, поэтому просто расскажу, что понравилось, а что не понравилось.

Итак, плюсы.

• Этот роман, безусловно, следует читать только на бумаге, потому что это радость визуала и кинестетика. Очень правильное оформление, не то чтобы необычное, но вводящее с книгой в резонанс. Стильно, броско, по-хорошему цепляет. Сразу подумалось, что именно такая интерактивная подача печатной книги и спасёт в будущем бумажные издания, надо только подойти со вкусом, чувством, толком, расстановкой.
• Читается очень легко, в отличие от «Полной иллюминации». Да и вообще видно, что автор «вырос» и упрямо гнёт и развивает своё собственное литературное зрение. А вот переводчик остался тот же, хотя здесь он радует меньше, может быть, не хватает знания сленга?
• Сам сюжет романа любопытный: девятилетний мальчик идёт по следам своего отца, который погиб в Торговом Центре Нью-Йорка, переживает несколько любопытных встреч со странными людьми, выясняет отношения с членами семьи, попутно рассказываются истории-вкладки от лица других персонажей. Продумано, довольно любопытно, но...

  Минусы.

• ...без души. Не увидела я её здесь, увы. Чётко рассчитанный маркетинговый ход — да. Чёткие аллюзии, на которые автор дрессирует читателя, — да. И вроде всё добротно и славно, но слишком холодно. Не спекуляция, нет, совсем другое, что-то новое и другого уровня.
• Главный герой — абсолютно неправдоподобная кукла. Это не девятилетний мальчик. Это не Оскар из «Жестяного барабана», о котором так вопиёт контекст. Больше всего он мне напомнил главного героя из «Наивно. Супер»: слова и поступки взрослого, который пытается притвориться ребёнком, который хочет вести себя, как взрослый.
• Различные детали, которые я про себя называю «хипстерскими»: мелочи, которые не несут никакой смысловой нагрузки, если копнуть глубоко, но на поверхности кажутся такими все из себя глубокомысленными и необычными. Вычурные и бессмысленные, вроде татуировок на ладонях дедушки «Да» и «Нет». Надо было бы тогда уж написать, что дедушка не только из-за зуда эксцентричности в одном месте отказался говорить, но и принципиально отказывался кивать и качать головой, считая это ниже своего достоинства. О, божечки, какая концептуальная идея, убиться веником. Ну, серьёзно, без такого ненужного пафоса произведение стало бы лучше, а так это воспринимается исключительно как свистелки-перделки для восторженных закатывателей глаз над light-псевдофилософией.

  В принципе, неплохо. По сравнению с самим собой ранее автор заметно окреп, так что я бы поставила ему четыре звёздочки, но я всё же ставлю именно по собственному отношению к роману. Интересно будет смотреть, сможет ли он путём проб и ошибок через энное количество лет вывести идеальную формулу для романа, которую, как мне кажется, он сейчас и выводит с коммерчески-тщеславными целями. Нейтрально, ровно, никак, но приятно было подержать в руках и о потраченном времени не жалею.

Прикидывающаяся поначалу детективом история, наглядно иллюстрирующая высказывание своего автора: «Ярлыки ровным счетом ничего не говорят о человеке, только о том, как остальные его классифицируют». Пятнадцатилетний Кристофер находит в соседском дворе убитую собаку и решает во что бы то ни стало вычислить убийцу. Необычность ситуации в том, что у Кристофера ярко выраженные симптомы, схожие с аутизмом, и, будучи рассказчиком, он предлагает читателю посмотреть на мир своими глазами. Довольно быстро выясняется, что под ярлыком «ущербный» кроется очень незаурядная личность с высоким интеллектом, широким кругозором, блестящими математическими способностями и склонностью размышлять на такие темы как жизнь и смерть, черные дыры, уникальность абстрактного мышления, логическое обоснование отсутствия рая и т.п. Его любимый цвет – красный, любимый литературный персонаж – Шерлок Холмс, любимая тема – миссия Аполлон, а любимый сон – о том, что все люди на планете умерли. Расследование загадочного ночного убийства собаки приводит Кристофера к самому большому потрясению в его жизни и заставляет предпринять немыслимые шаги…

Сам Марк Хэддон предостерегает читателей от буквального восприятия его романа как некой «библии аутизма», говоря о том, что не описывал в ней никакой конкретной болезни. Более того, поскольку многие страстно уверовали в то, что Хэддон – какой-то Моисей клинической психологии, перед которым расступились мутные воды этого заболевания, автору пришлось особенно подчеркнуть, что об аутизме и синдроме Аспергера он имеет довольно смутные представления, почерпнутые из немногочисленных источников. В каком-то смысле это радует. Дело здесь даже не в том, что история Кристофера довольно печальна и, наверно, типична; по большому счету, в чем-то можно понять каждого из главных действующих лиц этой книги. И не в трудностях социализации подростка, вынужденного, помимо прочего, жить с ярлыком. Кристофер отнюдь не выглядит несчастным, а на окрики «спецшкола» не обращает внимания, мудро полагая, что «палки и камни могут переломать тебе кости, а слова — нет». Пожалуй, самое интересное и неоднозначное в этой книге, и одновременно трагичное в образе рассказчика – это высокая степень эгоцентризма, свойственная Аспергеру. Обладая высоким интеллектом, Кристофер не просто испытывает трудности с пониманием эмоционального контекста межчеловеческого общения, ему попросту нет никакого дела до остальных людей.

Я очень удивился, прочитав в одной из рецензий...

Я очень удивился, прочитав в одной из рецензий о том, что его мировоззрение «такое правильное и такое человечное, что пробирает до костей». Конечно, если с кем-то из одноклассников Кристофера случится эпилептический припадок, он всегда придет на помощь – отодвинет мебель, подложит под голову свой свитер и пойдет искать учителя, но это образ действий. А вот в его «мировоззрении» многие одноклассники стоят ниже собак, ибо, во-первых, глупее четвероногих, а во-вторых, «даже не способны принести палку». В мировоззрении Кристофера существуют два свода правил: его собственные, имеющие высший приоритет, и правила поведения во внешнем мире, которые ему объясняют другие. Он прекрасно понимает букву вторых и следует ей, как следуют правилам игры в шахматы (оттого и кажется «правильным и человечным»), но не способен понять их внутреннее содержание (ведь никакого внутреннего содержания в шахматных правилах нет, их просто придумали такими, какие есть), как не способен понять суть таких чувств как любовь. Его планка – определенная привязанность к животным в силу того, что они не лгут, с людьми же возможен лишь некоторый симбиоз, и то неравнозначный. Даже родителей Кристофер воспринимает скорее как обслуживающий персонал с высокой степенью доверия, и если завтра их заменят совершенно посторонние люди, единственной проблемой для него станет необходимость длительной адаптации к незнакомцам. Что интересно, расхождение между внутренними правилами и внешними, образующее логическую брешь (чего мальчик совершенно не терпит), в этом случае нисколько его не заботит. К примеру, если человек пусть даже случайно вторгся в его личное пространство, встав на ступеньках эскалатора слишком близко, Кристофер будет его бить, пока тот не отойдет на приемлемое расстояние. Однако «на тот случай, если кто-то захочет меня ударить, у меня есть армейский нож. И если я убью того, кто будет меня бить, это будет называться самообороной и меня не посадят в тюрьму». В сущности, страх перед наказанием – единственное, что может удержать Кристофера от избиения окружающих или отрезания пальцев чрезмерно доброжелательным людям, и здесь он может нарушить свои непреложные правила. С другой стороны, их непреложность – большой вопрос, ведь с самого начала Кристофер лукавит, говоря о своей предельной честности или неспособности воображать то, чего нет; на деле его правила куда пластичней, особенно если есть подходящий стимул. Жаль только, что желание, скажем, матери обнять его и не быть избитой, в мировоззрении Кристофера таким стимулом не является, но тут уж ничего не попишешь.

Книга получилась довольно яркой и оригинальной, начиная всевозможными иллюстрациями от кусочка головоломки в кармане героя и графика изменения популяции лягушек в пруду и заканчивая приложением, которое вне всяких сомнений «заставит задуматься» в самом прямом смысле этого выражения. Марк Хэддон определенно преуспел в изображении окружающего мира и нашей жизни с неожиданной и непривычной точки зрения человека, мыслящего и воспринимающего все иначе, что, естественно, обрекает такого человека на роль изгоя. Однако книга заканчивается на оптимистичной и жизнеутверждающей ноте, при том, что весь трагизм ситуации Хэддону удалось передать практически без давления на жалость, а это все же дорогого стоит. Ну а детектив, конечно, так себе.)

Оказось, что с Фоером я уже знаком, правда через третьи руки - фильм Everything is Illuminated снят по его книге. Фильм, наверное, запредельно говенный и мутный, если позволить себе быть честным человеком - но мне фильм понравился.

Интересны в фильме два факта: то, что вокалист Gogol Bordello под усами носит лицо жлоба и угарные телеги деда. Этот дед мне сразу напомнил моего дедушку,
от которого я впитал абсурдный и иррациональный антисемитизм. С этим ничего не могу поделать, хотя и пытался не раз.

К Фоеру как к таковому, это отношения никакого не имеет.

Теперь давайте перейдем сюда. Повествование от лица ребенка с первых же страниц вгоняет в тоску. Вымучено до безобразия. И я ассцоиациативно начинаю представлять своих воображаемых наполовину подросших детей, когда они соображают уже, но сами собой заняться не могут, и с ними надо проводить время, общаться, играть, вдалбливать ну и т.п., чтобы они не выросли жлобами или там наркоманами. Это, должно быть, одно из самых скучных занятий в жизни.

И такие вот "любознательные дети", которых из себя писатель пытается изрыгнуть - ходячий сгусток раздражения. Из них обязательно должны вырастать гуманитарные интеллегенты и вегетарианцы.

Все время читал и пытался прорваться через вот этот "детский" шум, но никак не выходило - шум оказался усугублен казусом перевода и моей умственной отсталостью: с большим трудом получалось собрать в голове сложное предложение состоящие из 50 простых, каждое из которых о разном.На некоторых страницах я просто брал и рассматривал запятые, не отвлекаясь на чтение дурацких букв, и выходило не так уж и плохо.

Потом я вспомнил фильм "Амели", который я пытался посмотреть 2,5 раза, то ли из-за обилия французского, но скорее из-за бессвязности происходящего, абсурдности поведения героев, и
отсутствия малейшего намека на связность.

Уже затем я опять включился в чтение, но через 5 минут мне уже надоело и я начал выхватывать отдельные предложения, потом перелистнул пару страниц, потом опять повыхватывал, почитал подряд и так далее, и так далее.

Прочитав четвертую часть я чтение забросил навсегда.

В конце-концов хорошая книга эта та, которую вы читаете отключаясь от окружающего мира, а уж никак не страдая и мучаясь и перебирая в голове бесчисленные образы и ассоциации.

Очень жаль, что всем эта книга понравилась, а мне нет. А знаете ли вы, что значит иметь своё собственное мнение
в мире запрограмированных типовых роботов? Иметь своё собственное мнение означает тотальную свободу, а это безумие.
Вы обращаетесь к врачу и сообщаете ему, что вы - Бог, он смотрит на вас, как будто бы вы сумасшедший. Он и в Бога-то не верит, вот поэтому он и психиатр.

Прочитав, я перевернул книгу, и еще раз внимательно перечитал имя автора. Неужели это тот самый Фоер, от «Полной иллюминации» которого я плевался? Да, все верно. Но это и не он. Правду говорила margo000: «как будто два разных автора написали...». Он явно повзрослел. Исчез идиотский юмор (точнее он эволюционировал как-то, стал тоньше, изящнее). И книга мне понравилась.

Перед прочтением, я слышал, что эта книга об 11 Сентября 2001 года. Позволю себе сказать: это не совсем так. Фоер копнул и глубже и шире. Сквозь трагедию 11 Сентября, мы видим личную трагедию и боль 9-ти летнего мальчика. Его метания и переживания, его мысли, его мечты.

Я верил Фоеру. Почему? Мой отец умер когда мне было 6 лет, и я отлично понимаю, что это такое, когда один из двоих самых близких тебе людей уходит. Его просто больше нет. Разум отказывается в это верить, он ищет выхода, любого (даже заведомо фантастического), только бы не принимать реальность. Мне, например, снилось, что отец жив, и я когда то найду его. А ощущение беззащитности, я помню как сейчас, хотя прошло уже так много лет…
Но книга не ограничивается анализом чувств и переживаний одного только Оскара. Мы видим боль и трагедию войны (ведь 11 Сентября это война, хоть и в другом формате), глазами разных людей.
Вот какой она была для немцев, в глубоком тылу Германии, в Дрездене, который американские бомбардировщики превратили в руины:

бомбардировка прекратилась так же прозаиченски, как начилась. «Ты в порядке?», «Ты в порядке?», «Ты в порядке?». Мы выбежали из погреба, заполненного желто-серым дымом, мы ничего не узнали, полчаса назад я стоял на крыльце, а теперь не было ни крылец, ни домов, ни улицы, только море огня, вместо нашего дома — обломок фассада, на котором упрямо держалась входная дверь, лошадь в огне галопом промчалась мимо, горели машины и повозки с горевшими на них бежинцами, стоял крик, я сказал родителям, что пойду искать Анну, мать попросила остаться, я сказал, что вернусь и буду ждать их у нашей двери, отец заклинал не ходить, я взялся за дверную ручку, и на нее перешла моя кожа, я увидел мышцы ладони, красные и пульсирующие, почему я взялся за нее и другой рукой? Отец сорвался, он кричал на меня впервые в жизни, я не могу написать, что он кричал, я сказал, что вернусь и буду ждать их у нашей двери, он дал мне пощечину, он впервые поднял на меня руку, я больше никогда не видел своих
Джонатан Сафран Фоер "Жутко громко & запредельно близко"

А так она выглядела для жителей Хиросимы и Нагасаки, городов где люди исчезали в чудовищном взрыве, и оставалась лишь тень:

ИНТЕРВЬЮЕР. Вы видели грибовидное облако?

ТОМОЯСУ. Нет, я не видела облака

ИНТЕРВЬЮЕР. Все это время вы держали ее на руках?

ТОМОЯСУ. Да, я держала ее на руках. Она сказала: «Я не хочу умирать». Я сказала: «Ты не умрешь». Она сказала: «Я постараюсь не умереть до дома». Но ей было больно, и она плакала: «Мамочка».

ИНТЕРВЬЮЕР. Наверное, вам тяжело об этом говорить.

ТОМОЯСУ. Когда мне сказали, что ваша организация ищет очевидцев, я решила прийти. Она умерла у меня на руках, повторяя: «Я не хочу умирать». Вот что такое смерть. Неважно, какая на солдатах форма. Неважно, современное ли у них оружие. Я подумала, если бы все видели то, что видела я, мы бы никогда больше не воевали.
Джонатан Сафран Фоер "Жутко громко & запредельно близко"

Боль поколений. В этой книге идет внахлест друг на друга боль отца, потерявшего своего еще не рожденного ребенка и любимую, боль жены, потерявшей мужа, хотя он никогда и не был вполне ее (и от этого ее боль еще сильнее), боль мальчика, отец которого оставил их, и наконец боль Оскара, потерявшего отца. Временами мне казалось, что я слышу множество голосов, нашептывающих мне в уши: «боль, боль, боль…».
Эта боль от наших поступков, она как зараза, и в связи с этим, мне вспомнились слова из одной книги, которую я очень люблю:

– Так отдай же мне ее, Альтия, – негромко проговорил корабль. – Какой смысл тебе хранить ее в душе? Эта боль даже и ему никогда не принадлежала, чтобы тебе ее передавать. От тебя требуется только одно: отпусти. При тебе останется память, ибо она, к сожалению, неотъемлемо твоя, и ничего тут не поделаешь. Но боль – дело другое. Она очень стара и передается от одного человека к другому, словно зараза.
Р.Хобб "Корабль судьбы"

Там несколько не о той боли идет речь, но принцип тот же: боль нельзя держать в себе, ее нужно отпустить.

Книга оставляет больше вопросов, чем ответов. Да и где Фоеру взять эти ответы, ведь они у каждого свои. А он всего лишь расставил акценты над тем (и тут я к нему присоединяюсь), что считал важным.
Флэшмоб 2012 4/7

Я прошу прощения у всех, кому книга понравилась. Никого не хочу обидеть, просто выскажу свое мнение.

Мне не понравилось. Абсолютно. Эта книга неестественная, фальшивая, нарочито вычурная. Я, честное слово, пыталась заставить себя поставить хотя бы троечку, найти что-то, что позволило бы поднять оценку. Пыталась убедить себя, что тема романа этого заслуживает, что горе маленького мальчика должно как-то смягчить неприятие книги,но…
Не поверила я в этого мальчика! Это какой-то робот ходячий, а не ребенок. Ни его рассуждения, ни его поступки не показались мне похожими на действия и слова девятилетнего мальчишки! Как может вызывать сочувствие такой ходульный персонаж?!
Я очень эмоциональный и сентиментальный человек, вывести меня из равновесия душещипательной историей — проще простого! Но тут ведь и истории как таковой нет! Какая-то сплошная претензия на оригинальность!
Честно говоря, мне и писать-то про книгу не хочется. После того, как прочитала, глянула в рецензии — динамика сплошь положительная! Наверное, я чего-то не понимаю...
Я же во многом согласна с рецензией fatalness . Уточню: согласна с тем, что касается непосредственно содержания этого романа.
А еще я ему позавидовала: он-то смог ее бросить на полпути! А я мучилась до конца!

Для начала хочется сказать, что эту книгу лучше читать на бумаге, чем слушать в аудио. Скачки без предисловий от мысленного потока одного героя к потоку сознания другого на слух воспринимаются не так хорошо, и есть риск запутаться во временных пластах и персонажах.

Идея книги интересна, и необычно её воплощение. Повествование ведётся от лица девятилетнего мальчика Оскара, отец которого погиб в результате террористического акта 11-го сентября. Именно в этот день у него проходила деловая встреча в одной из башен-близнецов, и эта встреча стала для него роковой. Тоска мальчика невыразима, так как они с отцом были очень близки, и Оскару нелегко справиться с чувством утраты. Однажды в старой голубой вазе мальчик находит принадлежащий отцу ключ. Ключ лежал в конверте, на котором было написано одно единственное слово "black", и мальчик отправляется в путешествие по Нью-Йорку в поисках заветного замка, за которым скрывается что-то, что расскажет об отце.

Оскар наделён неуёмной фантазией и ярким воображением. Его непосредственность и тяга к общению обезоруживают встречающихся ему на пути людей, многие из которых станут его друзьями. Хотя, положа руку на сердце, иногда Оскар слишком навязчив, и не каждого радует его чрезмерное любопытство. Параллельно с прогулками Оскара по многомиллионому мегаполису, мы узнаем историю его необычной семьи и познакомимся с её немного экзальтированными членами.

Пожалуй, один из немногих недостатков этой совсем неплохой книги – давящий упор автор на использование мальчиком молодёжного сленга. Поэтому все эти "зыкинский", "гири на сердце", "бабай" и "расколоться" казались абсолютно выдернутыми из контекста и резали по ушам своей неуместностью.

Что-то срезонировало внутри. Можно даже сказать - взорвалось; не сильно, башня тела на месте, но тряхнуло хорошенько так. По-крайней мере, глаза не выдержали, разбились - и слезы брызнули осколками во все стороны.

Эта книга - не о трагедии с башнями-близнецами. Она о жизни после нее. О том, что последствия подобной катастрофы куда глубже, куда дольше. Разрушительнее. Террор психики, террор личности.

Автор так чудесно подает текст. Крохотные фразы - смальта, из которой получается целая мозаика,  переливающаяся на солнце как чешуйки, монетки, глаза. Лаконично. Иногда встречается образная, полная красоты фраза - и дотрагивается прямо до сердца, и ты вздрагиваешь.

Необычные образы, необычные люди с необычными судьбами.

Но самой важной фигурой для меня оказался Оскар. Как же это писательски хитро - выбрать сломанным героем ребенка. Того, кто ничего не понимает - ни ужаса, ни пустоты, ни творящегося с ним. Для кого боль - это "гирьки на сердце". Тревожность -  "изобретения" (изобретения катастроф; изобретения смертей; изобретения способов этого избежать, спастись). Я плохой - значит, должен себя наказать. Радость? А что это?

А слез нет - нет, нет, нет.

И вся история - это попытка распутать сложный узел внутри, снять все гири с сердца, сделать его свободным, живым. Закрыв книгу, даже ты сам распрямляешься, освобождаешься от чего-то тяжелого.

У автора получилось создать нечто острое, настоящее, терпкое, выжимающее темное изнутри.

Всем прочитавшим книгу

Представить себя Кристофером…

Я люблю красный цвет.

У этой книжки такая обложка. Она мне понравилась, поэтому я решила прочитать её. Это красивая, яркая обложка с собакой вверху. Я люблю собак. И я не люблю, когда их убивают вилами. Хотя тогда бывает видно красную кровь. А мне нравится красный. Я запуталась, пойду посижу в барабане стиральной машины. Это меня успокаивает.

Я не люблю, когда на тарелке смешивается разная еда.

В книжке, которую я прочитала, есть детективное расследование (совсем чуть-чуть) и история про одну семью. Сначала я не знала, как мне нужно читать эту книгу. Но потом поняла, что это просто разные ингредиенты, которые нужно кушать отдельно. Я не знаю, права ли я. Я начинаю нервничать. Пойду почитаю Перельмана. Это меня делает умной.

Мне не нравится большое скопление людей.

Поэтому хорошо, что в этой книжке немного персонажей. И половина из них – соседи семьи того мальчика. А соседи – свои люди. И нечего их бояться. Зато когда главный герой отправляется в Лондон, ему встречается там очень много чужих людей. А один человек оказался очень добрым: он спас героя от надвигающегося поезда. Но всё равно мне не нравится этот человек, потому что я его не знаю. Сейчас я немного пособираю кубик-рубика, а потом посмотрю телепередачу про кашалотов. Меня это очень организует.

Я не понимаю шуток.

И мне жалко ту собаку. Зачем автору понадобилось её убивать? И зачем папа героя так странно пошутил насчёт мамы? Разве можно говорить неправду? И он совсем не уточнил, какой именно сердечный приступ был у мамы. Пойду возьму из холодильника пару шоколадок и коробку сока и уйду из дома … на работу. Это здорово приводит меня в чувство.

Когда мне что-то не нравится, я падаю на пол и плачу.

Но мне не хотелось падать на пол или плакать, когда я читала эту книжку. Потому что она мне понравилась. И она меня совсем не злила. Потому что я люблю читать про путешествия на поезде в Лондон, про схемы городов и линий метро. И я знаю, что дом – это где не страшно.
Но я до сих пор не могу описать математической формулой,
зачем папа так поступил с героем и соседской собакой,
зачем мама героя не живёт больше с папой героя,
зачем так страшно кругом,
И ... ЗАЧЕМ ... ЖИТЬ ... ЕСЛИ ... НЕ ... ЧУВСТВОВАТЬ……………

У меня есть не очень близкая по родству, но очень близкая мне по душе и дружбе родственница, у которой сын - очень талантливый и умненький мальчик - болен вот примерно тем же, чем герой этой замечательной книги. У них в семье не выдержал и ушел отец, а мама и бабушка посвятили жизнь ребенку, добившись невероятных успехов, вплоть до того, что мальчик закончил Университет и работает на нормальной работе.

Я, еще до рождения детей, неоднократно задумывалась на эту тему - если, не дай бог, аутист ребенок, что делать, как жить, как не дать ни себе, ни ребенку пропасть.

И вот, в последнее десятилетие, началось довольно-таки активное развитие темы аутизма - появилось много программ развития для таких детей, и в Европе-Америке, и у нас в Израиле, и, надеюсь, в России тоже. Стали снимать фильмы об этом, писать книги.

И одним из первых во всем этом новом интересе к аутизму с позитивистским уклоном, был-таки вот этот уникальный роман. Потому что Хэддон, не возьмусь утверждать, что впервые, потому что просто не знаю, но наверняка одним из первых, вывел образ мальчика-аутиста, как полноценного и интересного, талантливого человека, как самостоятельную и даже, да да, не побоюсь этого слова, яркую личность, не забыв при этом очень четко и пронзительно тонко обрисовать все специфики и проблемы, присущие этому синдрому.

А еще вечные темы - любовь, преданность, обязанности по отношению к близким. И когда кто-то совершает практически подвиг из-за любви к детям, а кто-то ломается, не выдерживает, отступает.

Все как в жизни, в этом пронзительном и таком правдивом романе. Все как в жизни, но при этом душераздирающе, потому что автор, без агрессии и надлома, но спокойно и мудро, окунает в мир аутиста, в мир, который явно имеет право на существование, и тоже существует, и я не скажу, что существует он параллельно с нашим общим миром, потому что эти миры обязаны пересекаться, обязаны сосуществовать.

Да, сегодня с аутистами ставят спектакли, оперы, программы на телевидении. Сегодня отношение к их миру очень сильно изменилось, за этими детьми признаны таланты и уникальные черты. Но все-таки Хэддон был одним из первых, открывшим широкой публике этот мир. И сделал он это очень талантливо, рассказав интересную, умную, честную, добрую, правдивую и такую гуманную историю.