Магия отчаяния: Моральная экономика колдовства в России XVII века

Потрясающе дотошное исследование социальной природы магии в России XVII века. Валери Кивельсон старательно разбирает сохранившиеся дела о колдовстве, рассматривая их со всех возможных углов – политических, гендерных, классовых, возрастных и так далее, пытаясь увидеть сходства и различия с европейской историей охоты на ведьм.

В обзоре историографии и в благодарностях Кивельсон ссылается на Райана, чья книга о магических верованиях восточных славян произвела когда-то хорошее впечатление, а также упоминает Катерину Дысу, чью книгу о магии в украинских воеводствах Речи Посполитой я относительно недавно перечитал. Любопытно, что Дысу Кивельсон в 2013 году числила в разряде исследователей ‘Russian magic’, вряд ли теперь так политически корректно говорить (хотя, насколько могу судить, основные моменты сходятся по обе стороны границы у восточных славян удивительно точно – и отсутствие отсылок к дьяволу, и какие-нибудь мелкие детали вроде подкладывания чего-то магического под порог). Автор сокрушает концепцию двоеверия, пишет о том, что некогда бытовало убеждение, что процессов о колдовстве у нас вообще не было, но все же отмечает, что сохранившиеся данные позволяют говорить, что у нас, хотя сама жестокость пыток и наказания были вполне сравнимы, количество процессов было заметно меньше.

Сохранившиеся дела о колдовстве показывают, что обвиняемыми были в основном мужчины (что уже само по себе резко выделяет нашу с вами страну на фоне общеевропейской истории, где основными жертвами были женщины). Поиску причины такого соотношения и посвящена книга, в которой сама магия, пожалуй, служит лишь поводом хорошо, интересно покопаться в социальной системе московской Руси.

Собственно, первое и очевидное, что, по мнению автора, позволило избежать раскручивания спирали насилия, это отсутствие связи между магией и дьяволом. В православии не было этой связи, поэтому бытовая магия не порицалась, более того, в системе штрафов, о которых так любопытно писала Коллманн, нашлось место и для обиженных ведьм – они легально могли требовать через царские суды компенсацию за оскорбление. Из отсутствия связи с дьяволом вытекает и второе важное условие – женщин не считали вместилищем всего отрицательного. Гендер, по мнению Кивельсон, играл важную роль, но не решающую, в социальной ткани московского царства, оба пола были легитимными детьми царя.

В каждую главу вплетены рассказы о самих делах, и они порой поражают куда больше построений автора. Тут есть место и сопереживанию, и удивлению. Так, настоящим кошмаром кажется дело ротмистра, который женился на вдове и насиловал своих падчериц. Когда его взяли власти, у него нашлись магические книги для соблазнения женщин с мрачными подробностями его дел. Отставной шестидесятилетний воевода отказался принимать новую должность на Тереке и пытался отбиться от нее, прожив месяц в лодке на реке. Все это время он давил на царей (Ивана с Петром) по обычным и магическим каналам, надеясь добиться изменения монаршей воли. Неприглашенная на свадьбу ведьма насылает на жениха в брачную ночь импотенцию. Крепостной управляющий имением подделывает свою вольную, переезжает в Москву и назначает сам себя дьяком в приказ, где успешно работает, пока его не опознают и не хватают. При обыске находят магические книги, а сам он притягивает толпу народа к этому делу после пыток. Потом его сжигают.

Множество народа оговаривало себя после пыток, но некоторые, наоборот, после пыток (которые проводили в три раунда, а иногда, в нарушение закона, в четыре) отказывались от прежних показаний, заявляя, что оговорили себя по требованию и под угрозами помещика. Самое удивительное, что как минимум в нескольких делах царское правосудие довольно быстро разворачивалось и принималось за помещика/боярина.

Кивельсон утверждает, что самый неожиданный вывод из дел о колдовстве состоит в том, что судебная система, вопреки стереотипу, работала хорошо, дела разбирались, сообщение летали между провинциями и Москвой. Все слои иерархизированной страны понимали границы установленного порядка, поэтому нарушение его вызывало быстрые и кровавые бунты, которыми был богат XVII век, поэтому царь был заинтересован в функционировании системы, удовлетворявшим население. Порядок был, на наш взгляд, жестоким и кровавым, однако не бессистемным, наоборот, стройным и предсказуемым.

Кивельсон пишет, что колдовство, несмотря на отсутствие связи с дьяволом (эту идею пытался привить Петр в начале XVIII века, но без особого успеха) считалось одним из тягчайших преступлений. Тут она пишет о том, что показалось мне самым интересным. Сравнивая нашу историю со знаменитой охотой на ведьм в Новой Англии, Кивельсон пишет, что пострадавшие знали, у кого на них есть зуб. Знали, потому что у них было чувство вины – они знали, кому насолили. В нашем контексте это чаще всего были крепостные, которых истязали, которых морально мучили бояре/князья/помещики. Таким образом отравления, магические коренья, шкуры змей в еде – это форма классовой борьбы (стандартной отмазкой, кстати, было то, что все это подброшено не с целью извести, а с целью задобрить). Психоистория, если верить Кивельсон, связывает жестокое обращение с бедными в Англии с Реформацией, которая сломала систему заботы о бедных, созданную католической церковью. Раз бедным перестали помогать, их стали ненавидеть. В России в XVII веке окончательно оформилось крепостничество, и знать, вынужденная жить среди порабощенных ими людей, и боялась их, и ненавидела, ожидая от порабощенных ответных чувств.

В целом магия в России оказывается удивительно социальной – большинство дел состоят из попыток нижестоящих изменить к себе отношение вышестоящих, отчаянных попыток, в которых магия оказывается последней инстанцией. Чтобы не били, не насиловали, не обрекали на голодную смерть.

Классная книга, с отличным фоном (эссе о современной историографии ведовства стоит отдельно упомянуть), глубоким копанием в материале и интересным автором: она искренее сопереживает своим героям, например, слепой ведьме, которую власти боялись пытать - больно уж слаба (в этот момент даже в казенной бумаге прорывается что-то вроде человеколюбия, а строки, когда описывается то, как этой "ведьме" дали пощупать некий корень, из-за которого все дело началось, чиать страшно).

P.S. Одержимость и полтергейст тоже были, чем мы хуже других. Не Салем, но Лух в Ивановской области, с целыми эпидемиями одержимости, накатывавшими волнами на местное население. По некоторым делам вышли бы захватывающие фильмы, ей-богу.

Этот труд, сдаётся мне, готовился на основе диссертации. Тут классическое оформление таких работ, ссылки на первоисточники и в целом адресат -скорее тот, кто варится в тематике культурологии, отечественной истории и философии. Хотя текст и не тяжеловесный, без засилья тяжелых или специализированных терминов, вполне читаемый, но для научпопа было бы здорово больше лёгкости самой подачи материала, ведь вряд-ли кто-то из читающих пойдёт рыться в архивы, изыскивая первичные документы, на которые ссылается автор. А цитат не всегда хватает, тем более, что все мы знаем, как бывает вырывают фразу из контекста - ничего не хочу сказать по поводу именно этого автора, но сложить картину колдовства и отчаяния нужно будет все равно самостоятельно.

Тема мне была любопытна, привлекло слово экономика. В моей сфере интересов экономика доверия, и эта книга определённым образом дополняет это направление, ибо моральная экономика плюс поведенческая и плюс кликбейтовая история про колдунов, вместе дают оригинальный эффект. Ведь как не крути, колдуны в той или иной мере знакомы каждому. Но на самом деле экономики в содержании мне не хватило, зато про колдовство и процессы с ним связанные будет вдосталь. Тематика раскрыта с разных сторон, учитывая, что название еще и временной отрезок четко разграничивает для исследования.

Кстати, первым ввёл в научный оборот понятие "моральная экономика" А. Чаянов, в рамках изучения российского крестьянства, а уже позже термин получил более широкую известность благодаря работам других исследователей, на которых автор и ссылается тут. Автор приводит много сведений о том, какие учёные что думали по поводу колдовства в целом, какие виды и терминология могла быть употребима. Даже графики и цифры судебных процессов будут, множество отсылок к первоисточникам и апелляция ко всевозможным исследованиям. Любопытные моменты для меня были, когда пошла речь по гендерность этого процесса, признаться, в таком ключе я про отечественных ворожей и кликуш не думала. В целом книга интересная, тема неизбитая, автор явно имеет большой потенциал, который стоит развивать и дальше, круто было бы почитать следующие ее труды.

Еще со времен школьной истории я помню стереотип, что в отличие от Европы у нас инквизиции не было и ведьм не жгли (и еще излюбленную шутку Задорнова про то, что европейки все страшные, потому что красивых женщин они сожгли еще в средневековье). Будучи большим поклонником испанской инквизиции, я уже тогда узнала, что это именно стереотипы и что, в частности, наказания за колдовство исторически были везде, но со своими нюансами. И вот мне попалась книга о колдовских процессах в России. Рассматриваемый в книге период плюс-минус совпадет с европейским расцветом Охоты на ведьм (к вопросу о стереотипах - это не средневековье, кстати), так что мне было особенно интересно сравнивать с тем, что я знаю о европейских ведьмах и колдунах.

Самое, пожалуй, удивительное и бросающееся в глаза - это то, что во всех рассматриваемых делах колдовство есть, а дьявола нет.

Содержит спойлерыОткрыть

В Европе пакт с дьяволом был необходимым условием и основой колдовства. У любого следователя "по ведьмовским делам", хоть светского, хоть церковного, хоть протестанта, хоть католика, от Швеции до Каталонии и от Польши до Новой Англии в голове была примерно одна и та же цельная система, где дьявол через отрекшихся от Бога и заключивших с ним ради колдовских сил людей вредит роду человеческому и установленному свыше порядку. Тут же про дьявола и доносчики не говорят, и следователи не спрашивают, и в приведенных в некоторых делах текстах колдовских заговоров Сатана и бесы поминаются крайне редко.

На рубеже XVI и XVII веков ведущие европейские авторитеты в этих вопросах выработали целостное толкование данного явления: колдовство есть причинение вреда людям, животным или окружающей среде с помощью магии, доступ к которой получен через договор с дьяволом. Договор, часто скрепленный плотским союзом, обеспечивает подчинение отрекшейся от Бога колдуньи дьяволу и ее добровольное вхождение в темный антимир с «перевернутым» поведением и таковыми же ценностями – зеркальное отражение всего доброго, упорядоченного и христианского. <...> В европейских судах свидетелей постоянно поощряли к выстраиванию связной теории – они должны были рассказать о теологических и практических основаниях, на которых покоились их заговоры и заклинания. В России же никто не проявлял ни малейшего любопытства относительно механизма, превращающего слова или коренья в источник могущества, или того, как мстительный слуга может установить связь с потусторонними силами, сатанинскими или божественными.

Другая вещь, которая меня зацепила - это какое-то отсутствие четкой грани, что ли, между естественным и сверхъестественным. Например, добрая половина приведенных дел посвящены тому, что обвиняемым добавил барину/родственнику/соседу некие корни и травы в пищу, от чего человек заболел или умер. И это рассматривается именно как колдовство, а не просто (покушение на) убийство.

Еще из особенностей автор постоянно отмечает, что в России большинство обвиняемых в колдовстве были мужчинами, противопоставляя это стереотипной европейской ведьме. И, на мой взгляд, автор слишком много внимания уделяет гендерному вопросу. Из восьми больших глав две посвящены почти полностью возможным причинам того, почему в России мужчин обвиняли в колдовстве втрое чаще женщин. Это, конечно, интересная деталь, но не такое уж уникальное и необъяснимое явление. В рамках европейской охоты на ведьм тоже были регионы, где подавляющее большинство обвиняемых составляли мужчины, а там, где действительно в основном обвиняли женщин, мужчин-ведьмаков все равно было около 20%, что, как мне кажется, многовато для случайных аномалий. Так что даже каких-то глубинных различия между восточной и западной христианской традицией для появления мужчин-колдунов не требуется.

Ну и как-то очень быстро отметается возможное влияние на рост числа колдовских процессов Раскола. Реформация и связанная с ней нестабильность на Охоту на ведьм повлияла, а Раскол на рост числа колдовских процессов - нет. Может, и правда - нет, но почему? У этого события в российской истории были очень глубокие и долгоиграющие последствия, хотелось бы об этом подробнее поговорить.

В целом очень много интересной информации, по довольно редкой теме. В том числе приведено множество выдержек из реальных дел.