Дева в саду

Желание обманывает всякий раз, но всякий раз поражает, как в первый.

Во гневе человек всегда отчасти комичен.

В своей воображаемой жизни Фредерика перебрасывалась тонкими шутками с духовно близкими собеседниками, а на деле не знала, как начать разговор с обычной стайкой девушек. Сейчас, как и в будущем, от отчаяния её спасало яростное честолюбие – вещь, может быть, некрасивая, но действенная. Они её не любят? Хорошо. Тогда она заставит их собой восхищаться! Это, в конце концов, вопрос воли.

В словесных языках при желании что угодно можно стянуть в совпадение или сплести в некий смысл.

— Ты весьма решительна в своём гневе.
— Знаю. Я сама себе поражаюсь.

— А мне нравится Дэниел.
— Мне, в общем, тоже. Дэниел вполне терпим – местами. Но с чего она взяла, что она его знает?
— Может, знание как таковое не так уж важно для любви?
— Хороша любовь.

Ещё кое-что о нём! Фредерика, как белка, жадно припрятала это новое знание.

Фредерику гипнотизировали печатные буквы. Чтение доставляло ей чувственное удовольствие, не важно, была ли то инструкция к очистителю унитаза, правила поведения при пожаре, очередной список или, как сейчас, названия книг.

Работа была бы легче, если бы люди друг друга не боялись. Запутались в условностях. Благотворительность унижает, первым не заговаривай, не будь обузой, не дай себе на шею сесть. У них нутро разъедает от одиночества, им жить нечем, а пойти такому же бедолаге руку протянуть – ни за что.

Впереди целая жизнь. Так говорила она себе, словно в некоем взрослом будущем другая трава и другие люди будут сбыточнее и надёжнее, как будто другие, невиданные цвета непременно затмят тающий уже зелёный и золотой.

Можно сказать: «Я учитель» – и почувствовать запах чернил, волглой форменной саржи, полов, натёртых полиролью. В учительской – целое стадо грязных казённых стульев диких цветов: сине-зелёных, жёлтых, красных. Застоявшийся чайный запах. Окна слишком высоко, никакого вида. А можно сказать: «Я учитель» – и слышать неслышимые мелодии, следить за белыми тенями, пробегающими под сенью тёмных ветвей.

— Быть способным на большое – и знать это. Можешь себе представить?
— Нет. Нет, не могу. Это страшное что-то.

Билл вообще наводил на мысли об огне, но огне подспудном, вроде тления в глубине соломенного омёта или зловещего потрескиванья внизу костра: вот-вот вспыхнет, вспыхнет – и рухнет, рассыплется искрами.

Александр думал, что целая нация силится сейчас представить человека, которого знали все, мёртвым и одиноким на ложе смерти. Силится и не может. Но в конце концов, для того и нужны короли.

— Мы все пели, танцевали... Забавно: сейчас пятидесятые считают пустым временем, ненастоящим. А мы тогда жили, и время было довольно славное: пьеса, коронация и всё прочее...
— Обманувшая заря, — сказал Александр.
— Другой у нас не было. У меня, во всяком случае. Было то, что было.

Елизавета I подобна Шекспиру: столь явный избыток силы вызывает странную смесь чувств.

Наши манифесты обряжены как шутки, зато к шуткам своим мы относимся исключительно серьёзно, помещаем их в рамы и развешиваем в галереях.

Как все, кто боится прийти слишком рано, он не рассчитал и теперь опаздывал.

Работа была бы легче, если бы люди друг друга не боялись. Запутались в условностях. Благотворительность унижает, первым не заговаривай, не будь обузой, не дай себе на шею сесть. У них нутро разъедает от одиночества, им жить нечем, а пойти такому же бедолаге руку протянуть - ни за что.

...образы английского Ренессанса сочетают в себе иконописность и реализм. Лет на двести отстав от невесомо-незыблемых восторгов Высокого Возрождения, этот стиль кажется грубым и варварским, но он уже начинает осознавать себя — светский стиль, новое начало после иконоборческих излишеств молодого Эдуарда VI, у которого на площадях полыхали и потрескивали ангелы, Богоматери и Младенцы, сжигаемые во имя логического Абсолюта — Бога, не любящего образов.