Остров фарисеев

Внезапно Шелтон понял, что перед ним один из тех немых поединков, какие происходят между двумя людьми, испытывающими жгучую ненависть друг к другу, - ненависть, порожденную физической близостью двух не подходящих друг другу существ.

- Да, - заметил иностранец, словно угадывая его мысли, - то, что мы называем добродетелью, почти всегда не более как удача.

- Замечали ли вы, - продолжал молодой иностранец, - что люди, которым по складу их характера и условиям жизни меньше всего подобает судить других, как раз и выступают обычно в роли судей?

Взяв со стола бокал, Шелтон медленно выпил вино: он благодушествовал. Он чувствовал своё превосходство над всеми этими людьми - членами одного с ним клуба, - и это утешало его. Он ясно видел, какой бутафорией была их клубная жизнь, какое убожество - это преклонение перед успехом, какая мишура вся эта литература, написанная романистами в лайковых перчатках, эти "правила хорошего тона", эти "законы приличия", эта безупречность нашего воспитания.

Мы, когда хотим быть настоящими, становимся только более фальшивыми...

Нервное состояние, в котором находится Шелтон, делало его сверхчувствительным ко всему, что было ему чуждо. Мелочи, на которые он раньше не обращал внимания, теперь поражали его...

"... Шелтон понял, что совершил роковую ошибку, - он внезапно раскрыл Антонии тайну, в которой до сих пор не признавался даже себе самому: что они смотрят на мир разными глазами, что ее отношение к жизни совсем иное, чем у него, и что так будет всегда.

"... Человек... понял бы по тону Феррана, что это гурман, любящий смаковать самые разные блюда, какие подносит ему жизнь, и радующийся сейчас тому новому, приправленному трагедией кушанью, которое он может подать своему покровителю..."

" — А мне противно, когда мы, мужчины, решаем, какая жизнь должна быть у женщин, и потом называем их безнравственными, истеричками лишь потому, что они не разделяют наших взглядов".

"М-да, — подумал Шелтон, словно открыв новую истину, — чем более христианской считает себя нация, тем менее она следует принципам христианства".

Честолюбивые мечты витали в воздухе, словно стаи голодных призраков. И Шелтон вдруг понял, что мысли хорошо только тогда, когда их не высказывают вслух.

—Каждый человек должен чем-то увлекаться, чтобы не потерять интереса к жизни, — заметил он.
—Интереса? — угрюмо повторил Шелтон. — Я нахожу, что жизнь сама по себе достаточно интересно.

Нужда диктует свои законы.

А честь? Вот странный предмет для обсуждения! Честь! Что это за честь, которая вызывает столько шума и так настоятельно заявляет о своих правах?

Эти люди не могут быть естественными, даже самые "шикарные", самые респектабельные: ни как бы кладут удовольствие на чашу весов и стараются получить за свои деньги как можно больше.

Что бы там ни говорили, а очень приятно видеть страдания других, когда сам благоденствуешь: это так согревает душу.

Плохо, когда человек не делает ничего такого, чем он мог бы гордиться.

Мы всегда считаем, что лучше наших критериев на всем свете не сыщешь. Это главное, в чем мы убеждены.