В тайниках памяти

Посредственность в литературе — как природа: даже если ее удается скрыть на время написания одной книги, она всегда возвращается, причем без промедления.

Он разочаровался в поэтическом слове. Чувства высказать нельзя.

Он считал, что, если книгу прочли больше ста двадцати человек, с ней что-то неладно.

Взросление - это всегда предательство, совершаемое по отношению к нашему нежному возрасту. Но в этом вся прелесть детства: оно существует для того, чтобы мы ему изменили, и эта измена - источник тоски по прошлому, единственного чувства, которое когда-нибудь, быть может на закате жизни, позволит нам вернуть себе невинную юность.

Он словно дошел до края своего одиночества и больше уже ничего от него не ждал. В отличие от других людей, которые терпят одиночество в надежде, что судьба или случайная встреча однажды положат ему конец, этот человек как будто знал, что его одиночество непоправимо, бесконечно, и даже случайная встреча ничего по сути не изменит.

Но Бог ничего не слышал, потому что Бог порвал себе барабанные перепонки, чтобы выжить и спасти свое психическое здоровье.

К одиночеству нельзя подготовиться, но можно постепенно привыкнуть, спускаясь со ступеньки на ступеньку; я же был сразу низвергнут на самое дно.

Жизнь – лотерея, и в ней иногда можно выиграть чудо: запах кожи, тело, которое двигается рядом, слегка задевая тебя, женский голос, который тихонько напевает; и правда, ничем иным нельзя объяснить ее присутствие рядом с тобой в этот момент, ни удачей, ни какими-то заслугами.

А как вылечить похмелье от книги?

Случайность - это судьба, которая предпочитает остаться незаметной, судьба, которая расписывается невидимыми чернилами.

души, которые думают, что бегут от прошлого, на самом деле бегут за ним вдогонку, и в конце концов, рано или поздно, им удается догнать его в собственном будущем. Прошлое не спешит; оно всегда терпеливо ждет на перекрестке будущего и там открывает человеку, думавшему, что он сбежал, свою настоящую тюрьму из пяти камер: бессмертие ушедших, нетленность забытого, удел быть виновным, союз с одиночеством, спасительное проклятие любви.

Вот наша задача: не исцелиться самим, не лечить, не утешать, не успокаивать и не воспитывать других, но быть несгибаемыми в нашей святой боли, видеть ее и показывать ее, храня молчание.

Ничто из того, что было по-настоящему разрушено, не кажется мне поправимым. Я не утешаю ни других, ни себя. К моему поясу привешен самый действенный амулет против Зла: жажда правды, даже если эта правда — смерть. Я ищу остатки древних, засыпанных землей путей. То, что от них сохранилось, все же позволяет найти дорогу. Этой дороги нет ни на одной карте. Но только по ней одной стоит идти.

Но разве такое не случается сплошь и рядом? Создаешь образ человека, влюбляешься, а потом узнаешь, какой он на самом деле. Дальше происходит вот что: либо человек соответствует созданному тобой образу — и это повод любить его еще сильнее, либо нет — и тогда любовь разгорается от эффекта неожиданности, принимает брошенный ей вызов.

Время – убийца? Да. Оно убивает в нас иллюзию, что наши раны уникальны. Они не уникальны. Никакая рана не уникальна. Ничто человеческое не уникально. Все со временем становится до ужаса обыденным.

Я много раз представлял, как задаю ему вопрос: «Два тысячелетия минуло с тех пор, как ты, Господь, принял муку и смерть на этом кресте, это делает тебе честь, но ты видел результат, так скажи: ты бы сделал это еще раз?»