Последний человек в Европе

Но кое-что в книге напугало его больше, чем террор тайной полиции. В начале 1930-х в Москве и Ленинграде появились огромные щиты с таинственными лозунгами: «5 за 4» и «2 + 2 = 5». Это была часть кампании по воплощению пятилетнего плана за четыре года. Как и любая хорошая реклама, это западает в память, решил он. По-своему это ненамного глупее или нелогичнее плакатов «Боврила», расклеенных на половине стен Лондона. Но только, конечно, если скажешь, что «Боврил» — это обман, тебя никто не арестует и не расстреляет, а за критику пятилетки так и будет. Что его тревожило, так это куда такие лозунги заведут. Когда подвалы Лубянки ждут любого даже за легкое возмущение, а судьи пренебрегают законами логики, долго ли до того, когда партия скажет, что два плюс два действительно равно пять — или шесть, или семь, — и потребует, чтобы люди в это верили?

...При подготовке издания «1984» в рамках «Собрания сочинений» в 1980-х Питер Дэвисон заявлял, что последняя сцена в романе изменена по ошибке типографии, когда еще в конце 1950-х выпускали второе издание: якобы «5» в формуле «2 + 2 = 5» «выпала из формы». Он считал, что эта ошибка повторялась во всех следующих британских изданиях вплоть до 1987-го — но не в американских. Во время сбора материала для «Последнего человека в Европе» я обнаружил, что это изменение произошло намного раньше — уже во втором тираже первого издания, выпущенном в марте 1950-го, — и, скорее всего, было намеренным. Самое важное здесь то, что этот тираж практически наверняка подготовлен еще при жизни Оруэлла. И если изменение внесли в текст по его просьбе, смысл романа меняется довольно сильно: когда долгожданная пуля врывается в мозг Уинстона, он все еще способен на мыслепреступление. Этот тонкий оптимизм соответствует убеждению Оруэлла (ярче всего представленному в его статье 1946 года «Джеймс Бёрнем и революция менеджеров» — Second Thoughtson James Burnham), что в конце концов любые тоталитарные государства падут и восторжествует свобода (Complete Works, т. XVII, с. 283).

— Общество, основанное на принципе гедонизма?
— Да, Блэр. Мелочного бесхребетного гедонизма. Счастья! Когда не из-за чего жаловаться или возмущаться, и управлять людьми легко, вы так не считаете? Разве не это в конечном счете мистер Ленин сулит русским — полное отсутствие материальных трудностей для всех и навсегда? Универсальное счастье? Конец политики?
— Он обещает это всем рабочим классам мира, сэр, не только русским, — добавил Сирил Коннолли, школьный друг. — Или это Троцкий обещает? Не помню.
— Чего будет только сложнее достичь, Коннолли, когда диктатура наконец закончится, — продолжил Хаксли. — А если не удастся достичь материального прогресса и равенства, что останется? Мистер Блэр, как считаете, что останется?
— Не знаю, сэр.
— Задумайтесь, Блэр. Останется ровно то, с чего все начиналось: сила и террор. Вечная диктатура пролетариата.