Король воронов

Солнце начало садиться. Ванкуверская тусовка вернулась в Литчфилд на ночлег и чтобы получить приказы от Генри. Он чувствовал двадцать процентов вины из-за того, что хотел подружиться с Гэнси, Сарджент, Линчем и Пэрришем. Ванкуверская тусовка была классной. Её просто было недостаточно, но у него не хватало слов, чтобы объяснить почему. Потому что они всегда смотрели на него? Потому что они не знают его секретов? Потому что он больше не хотел последователей, он хотел иметь друзей? Нет. Нечто большее.

В тишине они слушали, как Блу и Ронан разговаривают с Девочкой-Сироткой на кухне. Было что-то утешающее в любимом и знакомом приглушённом шуме их голосов, и Гэнси снова ощутил, как сверхъестественно тянется время. Будто бы он проживал уже этот момент или проживёт ещё в будущем. Момент желания и момент обладания, один и тот же момент. Его поразило осознание, что он жаждал покончить с поисками Глендовера. Он хотел остальную часть своей жизни. До этой ночи он на самом деле не думал, будто верит, что где-то есть что-либо большее для его жизни.

— И всё? Так просто?

— Не знаю, Адам! Ты просишь дать определение абстрактному понятию, которое никто не сумел объяснить с начала времён. Ты вроде как бросил его в меня, — попытался Гэнси. — Почему мы дышим воздухом? Потому что мы любим воздух? Потому что не хотим задохнуться. Почему мы едим? Потому что не хотим умереть от голода. Как я узнал, что люблю её? Потому что я могу спать после разговора с ней. А что?

— Ничего, — произнёс Адам, это было настолько бессовестная ложь, что они оба снова в тишине смотрели в сад. Адам постукивал пальцами одной руки по ладони другой.

— Проклятие говорит, что ты её настоящая любовь. А что ты? Ты её любишь? — Адам очень аккуратно произнёс «любовь», как будто это был неизвестный элемент в периодической таблице. Гэнси приготовился уйти от ответа, но взгляд, брошенный на Адама, сказал ему, что его друг весьма заинтересован в ответе, и что этот вопрос, возможно, на самом деле о чём-то совершенно другом.

— Да, — коротко и ясно произнёс Гэнси.

Теперь Адам напряжённо повернулся к нему.

— Что это означает? Как ты понял, что это отличается от просто дружбы с ней?

Теперь было абсолютно очевидно, что Адам думает о чём-то совершенно другом, так что Гэнси не знал, как ответить. Это на миг напомнило ему ситуацию в яме с Генри чуть раньше днём, когда Генри ничего не нужно было, только чтобы Гэнси выслушал. Тут было не так. Адаму что-то было нужно. Так что он попытался найти способ сформулировать ответ.

— Полагаю... она меня успокаивает. Как Генриетта.

Однажды он говорил об этом Адаму: о том, как в тот момент, когда он нашёл этот город, что-то внутри него затихло — он даже не осознавал, что в нём всегда что-то было взбудоражено. Адам не понял, но опять же, Генриетта для него всегда имела иное значение.

Было в этой ночи что-то живое.

Деклан и Меттью ушли. Гэнси, Блу, Ронан и Адам остались в Барнс, усевшись кругом в пахнущей гикори гостиной. Свет исходил только от предметов, нагреженных Ронаном. Они парили над головами и танцевали в камине. Казалось, между ними висела магия, даже в тех местах, которые не затрагивал свет. Гэнси осознавал, что все они счастливее, чем были уже долгое время, что казалось странным в свете пугающих событий предыдущей ночи и зловещих новостей, которые они получили от Деклана.

— Это ночь правды, — объявил Гэнси, в любое другое время они, возможно, посмеялись бы над ним. Но не сегодня. Сегодня ночью они все могли бы сказать, что были частью медленно катящегося механизма, и его чудовищность потрясала.

Магия демона была не похожа на всё, что Нив когда-либо уже использовала. Словно банковская карта с негативной магией на счету; физическое доказательство энергии не создавалось, не разрушалось. Если они хотели создать дом, то демону придётся уничтожить часть леса. И наблюдать за этим нелегко. Если бы деревья просто удалялись, возможно, Нив не было бы так тяжело. Но это было разрушение. Побеги росли, росли и росли, расцветали и развивались, пока не душили друг друга и не сгнивали. Изящные терновники обрастали шипами, которые перекручивались, пока не обрезали ветки, на которых росли. Птицы стали сами себе выклёвывать внутренности, потом подоспели змеи, которые съели птиц, а потом, дёргаясь в агонии, пожирали себя.