Зависть. Три толстяка

Зависть - дурное чувство.

На пустой желудок, конечно, не потанцуешь. Не потанцуешь, конечно, и с горя.

Высокие окна были наполнены звездами..

"В самом деле, - рассуждал он, - какая мне польза от бедняков? Разве они учатся танцевать? Они всегда заняты работой и никогда не имеют денег. То ли дело богатые купцы, богатые франты и дамы! У них всегда много денег, и они никогда ничего не делают".

Девочки ее возраста (12 лет) не страшатся явной опасности. Они не испугаются направленного на них пистолетного дула, но зато им будет страшно остаться в темной комнате.

Я сказал, что нельзя лишать человека его человеческого сердца. Что никакое сердце - ни железное, ни ледяное, ни золотое - не может быть дано человеку вместо простого, настоящего человеческого сердца.

в глазные прорези маски мерцающим взглядом следит за нами история

Каждая подушка имеет свою историю.

-Сдавайтесь! Народ победил.Кончилось царство богачей и обжор.Весь город в руках народа.Все толстяки в плену.

-Что это? Что это?
-Народ идет на приступ!
-У народа-пушки.
-Гвардейцы изменили.

Вот тебе три розы.А плакать незачем.Они мятежники. Если их не сажать в железные клетки, то они заберут наши дома, платья и наши розы, а нас они перережут.

Рифма — это смешно для серьезного человека.

Я, человек, живущий среди вальсов и улыбок, я, сама фигура которого подобна скрипичному ключу.

Еще немного, и я упаду в парк Трех Толстяков.

Слеза, изгибаясь, текла у ней по щеке, как по вазочке. Она вся приподнялась, готовая страстно спросить о чем-то, но я перебил ее, сказав:
— Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев.

....комната где-то, когда-то будет ярко освещена солнцем, будет синий таз стоять у окна, в тазу будет плясать окно, и Валя будет мыться над тазом, сверкая, как сазан, плескаться, перебирать клавиатуру воды…

молодая жена, варишь для мужа суп. И лужице супа отдаешь ты половину своего дня! Мы превратим ваши лужицы в сверкающие моря, щи разольем океаном, кашу насыплем курганами, глетчером поползет кисель!

Меня не любят вещи. Мебель норовит подставить мне ножку.

Тибул не верил своим ушам: капустная голова выдавала себя за человеческую.

Она прятала лицо в шарф, цветок любовно щекотал ей губы, и щекотанье это звучало, как шепот уныло прожитой молодости, как призрак какого-то единственного, чуть ли не топотом ног выгнанного поцелуя…