На берегах Невы

Я вдруг почувствовала, что Петербург мой город и действительно принадлежит мне. Исчезло все столичное, чопорное, чужое. Петербург стал чем-то вроде своего имения, по лесам и полям которого бродишь целыми днями.

И ведь любимое существо всегда кажется ангелом...

И как он тяжело молчит. «Бездонно молчит», по определению Белого, «молчит похоронным молчанием».

Гумилев говорит торжественно, плавно и безапелляционно. Я с недоверием и недоумением слушаю и смотрю на него.
Так вот он какой. А я и не знала, что поэт может быть так не похож на поэта. Блок – его портрет висит в моей комнате – такой, каким и должен быть поэт. И Лермонтов, и Ахматова...
Я по наивности думала, что поэта всегда можно узнать.

Да, конечно, теперь я сознаю, я был во многом виноват. Я очень скоро стал изменять ей. Ведь "Святой Антоний может подтвердить, что плоти я никак не мог смирить". Но я не видел греха в моих изменах. Они, по-моему, прекрасно уживались с моей бессмертной любовью. А она требовала абсолютно верности. От меня. И от себя. (Гумилев об Ахматовой)

Поэт должен стоять перед Богом, а Ахматова всегда стоит перед мужчиной (Блок)

Ах, пожалуйста, не вздумайте плакать. Если посмеете заплакать, я с вами перестану заниматься. Кисейные недотроги, обижающиеся на каждое слово, не могут быть поэтами. (Гумилев)

Зинаида Гиппиус часто повторяла: "Когда любишь человека, видишь его таким, каким его задумал Бог"

Но ведь без капельки жестокости не бывает великих произведений. Это, как вы знаете, Николай Степанович, еще Лопе де Вега сказал. И как это правильно. Капелька жестокости необходима. Без нее, как без соли - пресно.

"Нет теперь господ, чтобы по парадным шляться!"

Ведь все хотят говорить не "обо мне и о тебе", как полагается в идеальной беседе, а "обо мне и о себе".

Но он уже встает, забыв о своем желании остаться лежать в сугробе до утра, отряхает от снега доху и спрашивает недовольным тоном.

• Почему вы цитируете Блока, а не меня?

В те дни мы, вообще, смеялись очень много. Смеялись так же легко, как и плакали. Плакать приходилось часто - ведь аресты и расстрелы знакомых и близких стали обыкновенным, почти будничным явлением, а мы еще не успели, по молодости лет, очерстветь душой.

Я очень рад, что никчемный элемент отпадает сам собой. Много званых, мало избранных?

— А вы любите цирк? — спрашивает меня Оцуп.

— В детстве страшно любила, а теперь не знаю, я так давно…

— А я любил и продолжаю любить, — перебивает меня Мандельштам уже без всякого пафоса, скороговоркой. — Мы с Георгием Ивановым раньше постоянно ходили в цирк по субботам. Мы с ним были неразлучны. Даже общую визитную карточку завели. Он хотел, чтобы на ней значилось:

Осеоргий Эмирович

Мандельштанов

Но Пяст, несмотря на всю свою пламенную любовь и безграничное преклонение перед Блоком, порвал с ним из-за «Двенадцати». Единственный из всех поэтов, если не считать Зинаиду Гиппиус и ее знаменитого ответа на вопрос встретившего ее в трамвае Блока:

— Зинаида Николаевна, вы мне подадите руку?

— Общественно — нет. Человечески — да! — скрепленного рукопожатием.

Нет, я не могу, как Пушкин, сказать о себе: "Но я любя был глуп и нем". Впрочем, ведь и у него много любовных стихотворений. А я, как влюблюсь, так сразу и запою. Правда, скорре петухом, чем соловьем. Но кое-что из этой продукции бывает и удачно.

Большинство людей, говорил он, полуслепые и как лошади носят наглазники. Видят и различают только знакомое, привычное, что бросается в глаза и говорят об этом
привычными штампованными готовыми фразами. Три четверти красоты и богатства мира для них пропадает даром.

Позвольте ваш макферланчик.