Долгие крики

Не знаю, буду ли я продолжать знакомство с творчеством Казакова, но для первого раза, определённо, знакомство получилось очень и очень успешным. Проза Казакова неимоверно притягательна и музыкальна; и я не совру, что во многих своих аспектах она перекликается с чувственной поэзией. Этот сборник рассказов - как калейдоскоп из цветных стёклышек жизни. Автор пишет о простых и будничных вещах, наполняя из поэтическим лиризмом, непритязательной теплотой образов, счастьем живой радости. Он пишет о деревне, о красотах Севера и морских пейзажах, о детстве, о любви, о животных. Каждый рассказ прекрасен по-своему, в каждом - многообразие и полнота жизни, яркость момента и подспудное стремление к счастью, пусть иногда и через суровые испытания и глухие жизненные невзгоды. В коротком рассказе "На полустанке", к примеру, мы читаем про любовь, преданную расставанием. В рассказе "Голубое и зелёное" - про такое нежное и хрупкое чувство как первая любовь, которая так редко бывает "на всю жизнь", но делает нас счастливыми и оставляет светлые воспоминания. Юная же, пылко влюблённая семнадцатилетняя Манька из одноимённого рассказа всем своим глупым жарким сердцем стремится к своему неотёсанному Перфилию, отчаянно путаясь в сокрушающей ревности и стеснительной целомудренности. А в рассказе "Некрасивая" мы читаем про стремление быть любимой, которое наталкивается на стену непонимания и невосприятия глухой и чёрствой души. Стремление к обретению смысла жизни - ещё одна тема авторских рассказов. Так, например, бродячий слепой пёс в рассказе "Арктур", обретает смысл жизни с появлением любящего хозяина и пробуждением охотничьего инстинкта. А в рассказе "Тедди" сбежавший из цирка медведь обретает смысл существования и волю к жизни с постепенным привыканием к жизни в своей натуральной среде обитания. Так что если вам отчаянно недостаёт гармонии в чём-либо - почитайте Юрия Казакова.

Я чуть-чуть раздражен.
Если вы личность с тонкой душевной организацией, не переносящая грубости, или ярый фанат Ю. Казакова, или непризнанный художник-одиночка, то лучше не читайте эту рецензию. Я тут буду ругаться. А ещё жестоко спойлерить.

Сам рассказ интересный, психологичный. Не очень, к сожалению, понятный. Но, может быть, в этой загадочности его прелесть?

Итак. Молодой художник Агеев приезжает в городок на севере (видимо Карелия), чтобы оттуда уже отплыть на какой-то там живописный остров писать местных рыбаков, церковь и красоты природы. Он считает себя непризнанным гением и пьет, не просыхая. Не понятно, правда, что здесь причина, а что следствие. Его все раздражают: критики не жалуют его работы, зрители не в восторге, обыватели вокруг него тоже скоты. Художник этот в общении неприятен. Сам почти ничего не говорит, все время хмур, на вопросы часто просто не отвечает, только издаёт неопределённые звуки (мычит). Собеседник так себе, на любителя.

К нему приезжает на десять дней подруга, студентка Вика. Они пару раз встречались на вечеринках в Москве. Такая вот советская декабристка. Между ними пока ничего не было (СССР всё-таки). Но на северном курорте должно произойти (близко к финской границе секс был даже в СССР).  Ага, так вот приехала эта самая Вика, которой он любуется опытным (ещё пока не окосевшим) глазом художника. И тут Агеев начинает жаловаться на свою ношу непризнанного гения, а студентка, сволочь, не особо ему поддакивает. Художник на это злится, напивается и спать в первую ночь они идут по отдельности. Многообещающее начало романтического отпуска. Девушка сильно не обижается и грубостями его не задета, хотя и удивлена. И вот на следующий день они отплывают на этот злополучный остров. Заброшенное место, затерянный рай. А они вроде как Адам и Ева (но пока в одежде). Это Ему в голову пришло такое сравнение. Художник всё-таки.

На острове Агеев ужасно страдает и мается. Он пьёт, спит и грубит. Стоило ехать ради этого на край Света! И никак у них того самого не происходит. Девушка инициировать это дело не может (шестидесятый год на дворе примерно). А с его стороны нет даже намека. Валяется целый день на кровати, на вопросы не отвечает. Как пелось в одной песенке: "Хочет, но молчит". Ну скажи уже на что ты обиделся, урод! Что же ты девушку мучаешь? И я бы заодно послушал. А то и мне не понятно. Но что-то внутри его жжёт (не водка). Чувство вины перед студенткой? Черт его знает. Не поймешь этих гениев.

А потом девушка  уезжает, справедливо назвав художника эгоистом. Он проводил её на причал (джентельмен!) и потрепав по плечу, сказал на прощанье "валяй!" Короче, изгнал из рая. А по мне, так от ада спас. Может и правда он такой благородный, что решил отказаться от своей Евы, чтобы спасти её? Нет, дело скорее всего не в этом.

Её понять легко, а вот в чём его сермяжная правда не ясно. Художника манят рыбаки, их бабы и водка. Да, особенно водка. Возможно, его обижает отсутствие поклонения со стороны интеллектуального мира, к которому он, вроде бы, принадлежит. И поэтому он предпочитает простонародье. Да и к тому же, он по-настоящему понимает людей (по его словам). Они ведь носители какой-то там высшей истины. Сложный тип. И вроде, с одной стороны жаль его (автор так точно его очень жалеет), а с другой стороны - бесит его неприкаянность.

Есть, конечно, вариант, что на почве алкоголизма и нарциссизма у него развилась импотенция. Ну ладно, это я на него наговариваю, чтобы отомстить за студентку Вику, которая мне, честно говоря, понравилась. Ему то всего двадцать пять и до приезда девушки он приставал к вульгарной официантке, а незадолго до отъезда Вики стал мечтать о бабах рыбаков. Скорее всего, студентка просто привлекала его как субъект, который может им восхищаться. Как Мисюсь своим художником (ох уж эти художники) в "доме с мезонином". Но свою роль Вика сыграла плохо. Ей почему-то нравился сам Агеев (чужая душа - потемки).

Яркое название здесь явно неспроста. Но подозреваю, что оно больше намекает на райский уголок, где они жили, чем на них самих, как обитателях рая. Вообще, у местности, описанию которой уделяется много внимания, есть какое-то сакральное значение помимо простого местопребывания героев. С другой стороны, ведь Адам - первый человек (и единственный, до поры до времени). При том, сотворенный лично Богом по своему подобию. И творящий как Бог. И потому, ему не нужна помощница. Он вкусил из бутыли добра и зла и у него открылись глаза (не надолго). И понял он, что все наги и только он во фраке.

Закругляюсь.
Если кто читал, скажите, как Вам кажется, что имел в виду автор? А может и Ю.Казаков - непризнанный гений? Тогда, боюсь, я никогда его не пойму. Ладно, почитаю ещё пару его рассказов, может и этот понятнее станет.

P.S. Перечитал рецензию. Оказалось, даже не ругался почти, хоть и обещал. Пожалел я главного героя. С чего бы это? Несчастный человек, сам себя наказывает. Прогнав Еву, он принял на себя оба наказания за грехопадение - «в поте лица трудиться» и «в болезни рождать детей». Короче, писать и производить шедевры. Да что-то не верится.

Этот неспешный рассказ наполнен философским созерцанием и размышлениями рассказчика. В нём много природы: растения, животные, и конечно же люди. Маленький человечек, чья жизнь только что началась, и другой, взрослый, чья жизнь уже закончилась. Рождение и смерть, как две части природного хода вещей.

В начале рассказчик вспоминает своего друга, сведшего счеты с жизнью. Он пытается представить, что происходило в душе товарища в последние месяцы его жизни и как развивались события того злополучного вечера. Возможно рассказчик смог бы помочь, поговорить с другом. А вместо этого он только невольно содействовал тому, одолжив ружьё. Но узнать что в душе у другого человека не дано.

Также, как не дано узнать, что чувствует малыш, в данном случае, сын рассказчика, в первые годы своей жизни. Герой пытается принять тот факт, что ребёнок ничего не помнит из своего раннего детства, несмотря на то, что это самые важные годы в его жизни. И никто не знает, что заставляет его улыбаться или плакать во сне.

Таким образом, конец жизни, как и её начало, окутаны мистической пеленой. Это тайны природы, в которые невозможно проникнуть силой человеческого ума. Даже такого наблюдательного и аналитического, как у рассказчика

В добавок, рассказчик вспоминает свою боль в момент осознания, что ребёнок начинает превращаться в личность. А значит, неизбежно отрывается от родителей, перестаёт быть с ними одним целым, выходит из симбиотических отношений. Рассказчик надеется, что когда-нибудь его сын захочет воссоединиться с ним уже осознанно.

Устройство мира, который невозможно до конца постичь, происшествия, которые невозможно избежать, предугадать или изменить наполняют рассказ светлой грустью. Но они также навивают какое-то спокойствие от осознания, что мы живём по вечным законам природы, которые сильнее всего, созданного людьми

Как много Юрию Казакову удалось вместить в небольшой рассказ с пробегающей собакой!
Автобусная поездка, короткое случайное знакомство, описания природы, портретные зарисовки - каждая составляющая ярко окрашена настроением. Именно оно, настроение, создаёт особое очарование и является проводником для читателя. Да ещё сердечный голос Маргариты Захария, в чьём проникновенном исполнении слушала рассказ.
Изменчивое душевное состояние героя выверено психологически точно.
Вот он в горячечном предвкушении скорого отдыха на берегу реки, не может уснуть от возбуждения. Соседка рядом тоже не спит, они закуривают вместе. В какие-то моменты Крымов переключается на неё, даже возникает мысль заговорить, познакомиться поближе, но зов рыбалки волнует кровь и отвлекает на себя.
Река с плесами и камышами, знакомый песчаный берег приводят рыболова в восторг. Настрой меняется. Он даже ужаснулся своему счастью исполнившейся мечты. В этот момент Крымова волнует только один вопрос: сначала выпить кофе, а потом забросить удочку, или забросить удочку, а кофе подождёт.
Три дня отпуска промелькнули в полной идиллии, пора возвращаться в Москву. Герой стоит на той же остановке - загоревший, расслабленный. Его состояние духа близко к блаженству.
Очередная смена настроения происходит при воспоминании о том дне, когда он только вышел из автобуса. Крымов словно бы заново увидел попутчицу. Перед глазами возникли её дрожащие губы, рука с сигаретой... Он вдруг понял, что в предвкушении счастья, был совершенно глух и слеп...

Тогда ты не знал о всех страхах вокруг. Тогда ты не знал что человек, потрепавший твои волосы, вскоре сам оборвет свою жизнь. Что ещё происходило вокруг тебя, и ты не знал об этом, пока ты был маленьким?

А тогда это было и не важно, тогда ты жил другим. Тогда ты не думал, просто чувствовал, жил. Вот солнце жжёт твои белые плечики, пронзает капельки плывущие по воздоху. Тут ты подставляет свои маленькие ладошки под дождь, а здесь ты присев на корточки долго рассматриваешь красно-чёрного жука. Вглядываешься в реку, пытаясь зацепить взглядом хоть одного малька. Босые ноги режут камни и веточки.

Как жаль, я не сберегла все воспоминания о детстве.

Этот рассказ - своего рода монолог, возможно даже исповедь отца перед сыном. Красиво, нежно, искренне. И как-то очень грустно. Ведь понимаешь, что такое можно написать после чего-то пережитого, печального, что произошло между родными людьми.
В процессе чтения, я постоянно ждала чего-то плохого, какое-то такое нагнетение было, предчувствие беды, что ли. Слава богу, обошлось.

Этот рассказ - трогательная ода маленькой родине, детству, родным местам. Тропинкам, знакомым до боли, дому, который, как и родители, всегда тебя ждёт.
В этой малой прозе так много охвачено: ностальгия, любовь, надежда, воспоминания, которые умиляют и горчат одновременно.

Немного тоска. Но в этой тоске есть лучики света.

Ещё один небольшой рассказ Юрия Казакова - обращение к сыну. Трогательное, нежное, чувственное. В нём столько любви, столько света, и немного грустной ностальгии. Детство сына прошло, остались только воспоминания. От них на сердце легко, но и слегка больно.
Улыбка, жесты, смешной детский лепет. Первые восторги, первые разочарования. Ссадины на коленках, зелёная трава, примятая маленькими ножками. Счастливый смех, непосредственный, искренний, какой присущ только детям. И слёзы… без слёз в детстве никак.
И мысли отца, который знает другое детство, цепляют за душу: «Нет, благословен, прекрасен был наш мир! Не рвались бомбы, не горели города и деревни, трупные мухи не вились над валяющимися на дорогах детьми, не окостеневали они от холода, не ходили в лохмотьях, кишащих паразитами, не жили в развалинах и во всяческих норках, подобно диким зверям. Лились и теперь детские слезы, лились, но совсем, совсем по другому поводу... Это ли не блаженство, это ли не счастье!»

Трепетно, душевно, волнующе. От отца такая нежность не то что не ожидаема, но всё же, согласитесь, не каждый мужчина на такое способен.
Счастье! Какое счастье помнить детство своих детей. И уметь об этом рассказать.

Божественная искра присутствует в рассказах этого удивительно лаконичного, глубокого и, несомненно, талантливого писателя, основной темой творчества которого является присутствие в каждом из нас вечного зова, необъяснимого томления, первобытной тоски, толкающих человека на поиск себя, своего места и своего счастья на этой земле, которые невозможно заглушить ни пьянством, ни распущенностью, ни стяжательством; «пробуждение к подлинному бытию»; «внушение нежности».

Зрелая, выверенная, пронзительно точная и тонкая проза Юрия Казакова – отнюдь не развлекающее чтиво, скорее наоборот, она является предтечей для тяжелых размышлений (о смысле бытия, о непостижимой и таинственной власти снов, об утекании времени и любви, о невидимой духовной связи и преемственности поколений, об отчем доме, о том, что предчувствие и ожидание счастья гораздо больше его самого, о некоем тайном предчувствии и предопределении тяжкой судьбы и многом другом) и самокопания, поэтому противопоказана идейным, отчаянно правильным, а также незрелым умам, подверженным юношескому максимализму.
Поскольку не обладаю одаренностью словом, то для полноты картины приведу несколько прекрасных цитат автора:

Если вы всё ещё сомневаетесь, читать ли Юрия Казакова, то привожу воспоминания его выдающихся современников.

5 февраля 1958 года К.Г. Паустовский потрясенно пишет Ю. Казакову: «Я не могу без слёз читать ваши рассказы. И не по стариковской слезливости (её у меня нет совершенно), а потому, что счастлив за наш народ, за нашу литературу, за то, что есть люди, способные сохранить и умножить всё то, что досталось нам от предков наших – от Пушкина до Бунина. Велик Бог земли Русской!»

В январе 1983 «Юрий Нагибин. Дневник» : «Сегодня мне сказали, что в каком‑то захолустном (?) военном госпитале, в полной заброшенности, умер Юра Казаков. Он давно болел, лежал в больнице, откуда был выписан досрочно «за нарушение лечебного режима», так это называется. Вернулся он на больничную койку, чтобы умереть. Вот и кончилось то, что начиналось рассказом «Некрасивая», который он прислал мне почтой. Я прочел, обалдел и дал ему срочную телеграмму с предложением встречи. В тот же вечер он появился в моей крохотной квартире на улице Фурманова, в доме, где некогда жила чуть не вся советская литература. Сейчас этот дом (исторический в своем роде) снесен, а на месте его пустота. Помню, он никак не мог успокоиться, что в нашем подъезде жил недолгое время Осип Мандельштам, а в соседнем — жил и умер Михаил Булгаков. С напечатанием «Некрасивой» ничего не вышло (рассказ появился, когда Юра уже стал известным писателем), а с другими рассказами Казакова мне повезло больше. Я был не только разносчиком его рассказов, но и первым «внутренним» рецензентом в «Советском писателе», и первым «наружным» (раз есть внутренний, должен быть и наружный) рецензентом на страницах «Дружбы народов». И не только первым, но и на долгое время единственным, кто его книгу похвалил. Критика с присущей ей «проницательностью» встретила Ю. Казакова в штыки.

Мы подружились, вместе ездили на охоту, где Юра всегда занимал лучшие места. Он даже пустил про меня шутку, что я люблю сидеть спиной к току. Впрочем, так однажды и было. В Оршанских Мхах разгильдяй егерь оборудовал только один шалаш. «С-старичок, — мило заикаясь, сказал Юра. — Ты ведь не охотился на тетеревов, а я мастак. Дай-кась, я сяду поудобней». Через день на утиной охоте нам опять пришлось довольствоваться одним скраднем. Юра сказал: «С-старичок, ты утей наколошматил будь здоров. А я — впервые. Дай-кась мне шанс», — и сел «поудобнее», так что я опять оказался спиной к охоте.

Литературная судьба Юры, несмотря на критические разносы, а может, благодаря им, сложилась счастливо: его сразу признали читатели — и у нас, и за рубежом. В ту пору критическая брань гарантировала признание. Мой друг не ведал периода ученичества, созревания, он пришел в литературу сложившимся писателем, с прекрасным языком, отточенным стилем и внятным привкусом Бунина. Влияние Бунина он изжил в своем блистательном «Северном дневнике» и поздних рассказах.

Он никогда не приспосабливался к «требованиям», моде, господствующим вкусам и даже не знал, что это такое. Правда, одно время вдруг принялся сочинять для «Мурзилки» правоверные детские рассказики, но чаще всего делал это так наивно неумело, что в редакции радостно смеялись, и он — следом за другими. Слово было дано ему от Бога. И я не встречал в литературе более чистого человека. Как и Андрей Платонов, он знал лишь творчество, но понятия не имел, что такое «литературная жизнь». И она мстила за себя — издавали Ю. Казакова очень мало. Чтобы просуществовать, пришлось сесть за переводы, которые он делал легко и артистично. Появились деньги — он сам называл их «шальными» ибо они не были нажиты черным потом настоящего литературного труда. Он купил дачу в Абрамцево, женился, родил сына. Но Казаков не был создан для тихих семейных радостей. Всё, что составляет счастье бытового человека: семья, дом, машина, материальный достаток, — для Казакова было сублимацией какой‑то иной, настоящей жизни. Он почти перестал «сочинять» и насмешливо называл свои рассказы «обветшавшими». Эти рассказы будут жить, пока жива литература.

Мы почти не виделись, но порой меня настигала душевность его нежданных грустных писем. Однажды мы случайно встретились в ЦДЛ. Ему попались мои рассказы о прошлом и, что случалось не часто, понравились. Он сказал мне удивленно и нежно: «Ты здорово придумал, старичок!.. Это выход. Ты молодец!» — и улыбался беззубым старушечьим ртом. Значит, он искал тему, искал точку приложения своей вовсе не иссякающей художнической силе.

Я стал шпынять его за молчание. Кротко улыбаясь, Юра сослался на статью в «Нашем современнике», где его отечески хвалили за то, что он не пишет уже семь лет. Убежден, что за Казакова можно было бороться, но его будто нарочно выдерживали в абрамцевской запойной тьме. Даже делегатом писательских съездов не избирали, делали вид, что его вовсе не существует.

Мне врезалось в сердце рассуждение одного хорошего писателя, искренне любившего Казакова: «Какое право мы имеем вмешиваться в его жизнь? Разве мало знать, что где-то в Абрамцеве, в полусгнившей даче сидит лысый очкарик, смотрит телевизор, потягивает бормотуху из компотной банки и вдруг возьмет, да и затеплит «Свечечку»».

Какая деликатность! Какая уютная картина! Да только свечечка вскоре погасла…
Казалось, он сознательно шел к скорому концу. Он выгнал жену, без сожаления отдал ей сына, о котором так дивно писал, похоронил отца, ездившего по его поручениям на самодельном мопеде. С ним оставалась лишь слепая, полуневменяемая мать. Он еще успел напечатать пронзительный рассказ «Во сне ты горько плакал», его художественная сила не только не иссякла, но драгоценно налилась…

Ходил прощаться с Юрой. Он лежал в малом, непарадном зале. Желтые, не виданные мной на его лице усы хорошо гармонировали с песочным новым сертификатным костюмом, надетым, наверное, впервые. Он никогда так нарядно не выглядел. Народу было мало. Очень сердечно говорил о Юре как‑то случившийся в Москве Федор Абрамов. Назвал его классиком русской литературы, которому равнодушно дали погибнуть. Знал ли Абрамов, что ему самому жить осталось чуть более полугода?

Не уходит из памяти Юрино спокойное, довольное лицо. Как же ему всё надоело. Как устал он от самого себя.

ПОЗДНЯЯ ЗАПИСЬ (в виде исключения сделал перенос)

Мы упустили Юру дважды: раз — при жизни, другой раз — при смерти. Через несколько месяцев после его кончины я получил письмо от неизвестной женщины. Она не захотела назваться. Сказала лишь, что была другом Ю. Казакова в последние годы его жизни. Она написала, что заброшенная дача Казакова подвергается разграблению. Являются неизвестные люди и уносят рукописи. Я немедленно сообщил об этом в «большой» Союз писателей. Ответ — теплейший — за подписью орг. секретаря Ю. Верченко не заставил себя ждать. Меня сердечно поблагодарили за дружескую заботу о наследстве ушедшего писателя и заверили, что с дачей и рукописями всё в порядке. Бдительная абрамцевская милиция их бережет — совсем по Маяковскому. И я, дурак, поверил.

Недавно «Смена» опубликовала ряд интересных материалов, посвященных Юрию Казакову, и среди них удивительный, с элементами гофманианы или, вернее, кафканианы незаконченный рассказ «Пропасть». А в конце имеется такая приписка: «В этом месте рассказ, к сожалению, обрывается. Злоумышленники, забравшиеся в заколоченную на зиму дачу писателя, уничтожили бумаги в кабинете. Так были безвозвратно утрачены и последние страницы этого рассказа».

Что это за странные злоумышленники, которые уничтожают рукописи? И как забрались они в «заколоченную на зиму дачу», которую так бдительно охраняла местная милиция, а сверху доглядывал Союз писателей? Что за темная — из дурного детектива — история? И почему, наконец, никто не понес ответственности за этот акт вандализма и гнусную безответственность? Много вопросов и ни одного ответа.

Летом 1986 года мы с женой поехали в Абрамцево, где с трудом разыскали все так же заколоченную, теперь уже не на зиму, а на все сезоны, дачу посреди зеленого заросшего участка. В конторе поселка пусто, немногочисленные встречные старушки, истаивающие над детскими колясками, не знали, где находится милиция, а в соседнем абрамцевском музее Казакова едва могли вспомнить. Какое равнодушие к писателю по меньшей мере аксаковского толка!

Мрачная, заброшенная дача произвела гнетущее впечатление каких‑то нераскрытых тайн».

Р.S: Это бывает редко даже у гениев – эта внезапная божественность слова.
Юрий Казаков

Юрий Казаков написал рассказ "Вон бежит собака!" в 1961 году. По-моему, это один из лучших рассказов в русской прозе. Из тех, что прочитав, помнишь всю жизнь.

Летней ночью междугородний автобус, полный пассажиров, мчится из Москвы во Псков. В соседних креслах незнакомые друг с другом молодые мужчина и женщина. Они разговаривают, курят, потом дремлют. Дорога, как дорога.
Крымов вырвался на три выходных дня на долгожданную рыбалку. Он ждет четырех утра, когда автобус остановится на середине пути. Крымов выйдет, наконец, из автобуса, дойдет до речки, до своего заветного места.
Там, не торопясь, разобьет палатку на берегу реки, разожжет костер, сделает кофе. Затем бросит блесну и, попивая кофе, будет ждать поклевки. Потом днем блаженно купаться в речке и загорать. Мечтает о тихом рыбацком счастье!

Симпатичная его соседка, наоборот, чем-то очень встревожена. Она ищет общения с Крымовым, но словно не решается что-то сказать...
У него поначалу появляется желание пофлиртовать, завязать знакомство, взять адресок, телефон, но…

Невероятно пронзительная концовка рассказа о встрече двух одиноких людей, о беседе двух разных душ, двух миров мужчины и женщины.
О встрече, которая так и не состоялась. Он был счастлив своим скоротечным счастьем и не способен понять чужое одиночество. Не хватило тепла и чуткости, чтобы почувствовать, понять…

Наверняка, так случалось у каждого из нас.
Удивительный, необыкновенный и грустный рассказ.