Живые строки войны

История, Великая Отечественная, письма. Советская литература.

Про что: издание было задумано к тогдашнему юбилею Победы... Как здесь указано - в местных, региональных газетах публиковали обращения к гражданам, и люди стали присылать хранящиеся у них в семьях письма с фронта. От отцов, сыновей, мужей... от знакомых и даже незнакомых (бывали и такие случаи). Редакция сделала подборку самых ярких и выразительных писем и опубликовала в этом сборнике.

Издание хорошо оформлено. Каждое письмо (ну или подборка писем) идет под заголовком - ФИО, кто эти письма писал, звание, военная специальность. Сами письма... В завершение - информация, что потом стало с этим человеком... Если есть фотография, то тут же об этом сделано примечание. Сами фотографии вынесены в две вклейки из плотной бумаги. (очень хорошо, а то вот пока читала этого же издательства книжку про танковый корпус, то мне все время казалось, что написано про одних, а фотографии помещены вообще непонятно чьи... )

Да, я это все набрала в библиотеке, в краеведческом разделе. В отличие от ранее прочитанной книги "Говорят погибшие герои" - тут имеется нюанс. Там-то уже из самого названия понятно, что все эти люди, писавшие письма, погибли... А тут - может быть что угодно. Вот так читаешь подборку чьих-то писем, простые строчки к домашним, все такое - и не знаешь, что ты там увидишь в информационной справке. Или что человек погиб (где и когда), или что - он вернулся с войны и "сейчас работает там-то и тем-то". Параллельно еще удивляешься, что вот, оказывается, в моем детстве, в том 1980-м, все эти люди, фронтовики, были не только живы, но и продолжали спокойно трудиться... Ну, то есть, умом-то понимаешь, что это вполне нормально, но сейчас все равно звучит так странно...

И, к сожалению, так часто - слишком часто - по завершении писем идет строчка "погиб"... (особенно пронзительные случаи, когда - как сообщают - из одной семьи ушли на войну отец и три сына, и все они погибли... Или тот боец, который написал последнее письмо в конце мая 1945! сообщая, что был ранен в начале мая, оправиться от ран не может, умирает...)

Сейчас вот по каталогу нашей библиотеки посмотрела - указано, что этот сборник еще неоднократно переиздавался "с дополнениями". Хм. Надо будет посмотреть.

«30.07.41. Особенно, мама, не волнуйся. Я на фронт иду не умирать, а бить врага и защищать свою Родину».

«02.04.42. Пишу с фронта. Пишу по-фронтовому: сижу в окопе и пишу на лопатке. Фриц непрерывно летает над нами. Надоел уже».

«10-20.06.42. Пишу из Севастополя, так что можешь обо мне не беспокоиться. Каждый из нас, севастопольцев, знает, что назад нельзя делать ни шагу. Позади нас море, а поэтому все атаки немцев захлебываются. Подступы к городу залиты немецкой кровью.
Пишу тебе письмо на Большую землю с маленького клочка советской земли – из города-крепости черноморцев, который героически выдерживает бешеные натиски фашистских дивизий. Немцы рвутся к городу, желая взять его к 22 числу. Не выйдет! Не возьмут! Я, мама, немного постарел, но зато побрился и оставил усы. Они растут у меня светлые и мягкие. Обо мне не беспокойся и знай, что твой сын – моряк, гвардеец, севастополец отдал все, что мог, - здоровье, молодость, жизнь».

«27.12.43. Тамара мне показала твою открытку, в которой ты пишешь, что Шура погиб. Я не знаю, верить этому или нет… Ты, мама, надейся и жди. Ведь меня не было целый год. Год я был у смерти в лапах. Если бы тебе рассказать все, что я пережил, у тебя бы волосы поднялись от ужаса. И все-таки жив и здоров».

«21.10.43. Я знаю, Арочка, ты никогда не была на реке Днепр. Красивая река. Пришлось немало побороться за нее, чтобы сейчас бить немчуру на правом берегу. После окончания войны мы с тобой постараемся посмотреть красоту этих мест».

«28.07.42. Что сказать о себе? Летаю вроде неплохо, посылают на самые ответственные задания. По количеству вылетов иду пока первым. Недавно спас машину: посадил на одно колесо без малейших поломок. Сейчас вспоминать о прошлом не очень легко. На войне мы теряли многих товарищей. Ведь авиаполка хватало максимум на три месяца боев, а самолета – в среднем на 50 боевых вылетов».

«01.12.42. Однажды мне пришлось не спать четверо суток ни одного часа, а потом много идти. Помню, я шел, а глаза смыкались. Я закрывал глаза и шел. Ко мне подошел командир. Мы шли обычным шагом. Он взял меня за ремень. Только почувствовал, что у меня есть опора, я тут же уснул на ходу. Шел и спал. Он что-то говорил, а я уж ничего не понимал. Только он отнял руку, я проснулся…»

«05.01.42. Мы сейчас дышим пороховым воздухом, т.е. горелым порохом снарядов и мин, а еще больше горелыми селами, которые ежедневно жгут фашисты».

«19.01.42. Выпуск наш оказался досрочным, потому что требуются радисты».

«27.05.42. Пропиши мне, где Анатолий. Мне его очень жаль, он еще молодой цветок. Шура, посадили в огороде, или нет? Сади больше овощей и табаку. Может, вернусь, то пригодится».

«21.12.43. Шура, вы обижаетесь, что редко пишу письма. Сама обстановка заставляет. Мы сейчас второй месяц в наступлении, каждый день делаем переходы по 40-50км».

«28.02.45. Письмо пишу на бумаге, которую прострелил фриц. Она была в полевой сумке, наглый фриц хотел убить меня, но попал в сумку. Нахожусь в разведке, ловим темными ночами фашистов. Правительство наградило меня медалью «За отвагу».

«04.01.42. В сарай, где мы с фельдшером Рубейкиным оказывали первую помощь, вполз человек. На рукавах, на груди и полах шинели красным панцирем замерзла кровь, она обильно текла из носа, тут же превращаясь в красные сосульки. Я бросилась к нему, чтоб помочь сесть, и тут узнала своего друга, командира стрелковой рот Федю Кулешова. Ему всего 20 лет, и до войны он только что начал работать преподавателем математики. Говорить он не мог, а только царапал что-то на песке негнущимися пальцами. Пуля, войдя в левую щеку и выйдя в правую, выбила зубы и прошила язык. Федя потерял много крови. Сдерживая рыдания, я сняла шерстяной платок, укутала поверх повязки им голову Феди. Сняла несколько телогреек с мертвых бойцов, уложила Федю и еще трех раненых, отправила в санбат».

«17.02.45. Дали мне пушку, которую я увидел в первый раз. Это было на передовой. Приказали мне овладеть ею в самый короткий срок. Не прошло и десяти минут, как появились немецкие танки. Пришлось отбивать их атаку. Тут-то я весь и выложился. Теперь эту пушку знаю, как свои пять пальцев».

«10.12.43. Ты спрашиваешь о моих друзьях. Они познаются здесь быстро, но ненадолго. Недавно подружился с одним, а его ранило осколком в бедро. Перевязал беднягу, а он плачет, как девчонка, когда отправлял. И снова нет близкого друга».

«08.11.42. Я знаю, Санек, тебе тяжело. Ведь у нас с тобой уже два дорогих сына погибли в боях за Родину. Если лягу и я, то прошу не плакать. Ведь это не позор, а слава».

«09.09.42. К грохоту снарядов и писку пуль привык уже и чувствую себя хорошо, так как с хорошими товарищами везде хорошо. Сейчас вот сидим в танке и пишем – кто кому и в разные концы. Мама, меньше плачь и беспокойся обо мне. Я еще живой, а судьбу не переплачешь. 6 сентября был в таком переплете, что даже тошнило от хруста фрицевых костей под гусеницами, но вышли невредимые все четыре человека».

«04.12.42. Будучи раненым, пришлось проползти около километра по-пластунски, под градом пуль. Несмотря на холод, пока полз, снял с себя подшлемник, шинель, рукавицы и все побросал, ибо в это время было тяжело и жарко. Не бросил только гранаты. Их держал при себе, пока не выполз в безопасное место. А потом появились наши танки и отбили контратаку».

«03.01.43 Был бы я одарен талантом писательства, я бы просто и безыскусно поведал тебе о тех страшных и в то же время восторженных днях, когда и земля и небо скорее напоминают ад, чем землю и небо».

«24.04.43. Когда я видел молодых женщин повешенных, я на миг представлял тебя, и мозг мой переставал работать, и только крови, немецкой проклятой крови хотелось мне».

«10.12.43. Сейчас на фронте на правой стороне Днепра. Уходя, фрицы систематически оставляют от деревень кучи пепла и глины. Из живых существ остались только кошки. Правда, на левобережье большинство деревень цело и невредимо, так как фрицы так тикали, что побросали все и даже хлеб в снопах не успели спалить».

«14.10.44. Я домой приеду, когда побываю в Берлине. Это самый короткий путь».

«29.09.44. Немцы говорили полякам, что они не пустят ни одного русского за реку Нарев. Но мы у них не спрашивались, пустят ли они нас – перешли ее, и все. Мы у них не спросим также и войти в ихнюю столицу Берлин».

«17.03.45. Был на пладцарме за Одером. Размеры плацдарма 2 на 3км. Мал еще наш плацдарм. С 16 по 20 февраля мы находились под беспрерывным артогнем и бомбежкой. А вдобавок немец каждую ночь открывал в верхнем течении Одера шлюзы, нас затопило водой. Но не тот русский народ, чтобы нас утопить! Я на радиостанции трое суток один держал связь и корректировал огонь батареи. Пришлось действовать одному, потому что второй номер ранен. Сейчас мы основательно держим плацдарм, немцу теперь берег Одера не увидеть».

«24.05.45. Спешу сообщить, что 1 мая меня тяжело ранило. На жизнь у меня шансов мало. Но я выполнил свой долг перед
Родиной".