DIA 2: Давид

Сквозь приоткрытое окно в номер проливается шум Бродвея. Давид любит это окно. Дона сказала, что окна в Нью-Йорке — это роскошь, позволить которую себе могут богатые или везучие. Давид посчитал себя и тем, и другим.

«Я соскучился», — без печали, с каким-то пронзительным теплом думает Давид. Так истину постигают заключённые и буддийские монахи, смиряясь с ней, как с константой, как с неизбежностью, учась вдруг любить и с лёгкостью принимать то, что есть.

Давид, в третий раз демонстрирует документы, и пересекает десятый забор, за последним из которых находится «самая свободная в мире страна». Хорошо ещё ров с крокодилами не догадались вокруг аэропорта сделать.

— Я не вмешиваюсь в дела клиентов и не спрашиваю о том, что побуждает их к благотворительности: наши дела чисты. «Не навреди», как у врачей. Имени я тебе не скажу.
— По той же причине и я не могу назвать его первым.
— Ты врач?
— Санитар леса, — обворожительно скалится Давид.

Никто не успевает задуматься, что случилось. Кроме друзей, которые знают: Давид Валенте никогда не ошибается. По крайней мере, случайно.

— На Олимпе живут лишь боги. Нам с тобой их не понять.
— А ты разве не на Олимпе? — переведя взгляд с земной тверди на собеседницу, он приподнимает помаду
и постукивает пальцем по золочёным инициалам Донателлы, не набитым разве что на столовых вилках.
— О, детка. Упаси господь. Я просто украшаю храмы.

У Фемиды глаза закрыты плотной мраморной вуалью. Из-под повязки по белым щекам текут кровавые слёзы. В одной руке у неё весы: обе чаши переполнены и струятся неудержимой правдой, как вешние воды. В другой руке богиня держит меч: лезвие занесено над шеей виновного. А имя у него то же самое, что и у жертвы.

Я могу говорить долго, ты знаешь. Часами, днями. Веками. Я буду говорить, пока ты не истлеешь, а когда твой прах развеет ветром над водами Нила, в шелесте я услышу его...

...со стороны входа доносится шорох.

— Вы это слышали?

«Все это слышали, дебил», — думает Диа.

Порхай, как бабочка. Бей так, чтобы не оставалось синяков.