Повседневная жизнь советских писателей от оттепели до перестройки

Острейшие опасности подстерегали писателя на границе, разделяющей свободомыслие и жесточайшую государственную цензуру – одну из основ существования советского строя. Цензуре подвергалось всё – начиная от спичечных этикеток и заканчивая театральными афишами. Несогласных писателей ждала эмиграция, которой нередко (в том или ином сочетании) предшествовали травля, психиатрическая больница и тюрьма. Иногда бывало и проще – уезжали «читать лекции». Так и сформировалась третья волна эмиграции – Александр Солженицын, Иосиф Бродский, Виктор Некрасов, Александр Галич, Василий Аксёнов, Наум Коржавин, Лев Копелев, Владимир Максимов, Анатолий Гладилин, Андрей Синявский, Сергей Довлатов, Эдуард Лимонов, Георгий Владимов, Владимир Войнович, Александр Зиновьев, Юрий Мамлеев, Анатолий Кузнецов. Насколько разнороден все же этот список – в нем и фронтовики, и орденоносцы, и лауреаты Сталинских премий и даже те, кого Союз писателей СССР так и не удостоил чести быть принятым в свои ряды, а все равно выдавили их из страны. Лишили гражданства, а книги уничтожили. А между прочим, среди перечисленных – два нобелевских лауреата…

...критик Лев Аннинский очень точно назвал Союз писателей «смесью острейших опасностей и фантастических возможностей». Фантастические возможности – это и свои литературные журналы и газеты, и свои издательства, коими располагал каждый из пятнадцати республиканских союзов писателей, входящих в большой союз. И огромные тиражи книг (и сто, и двести тысяч экземпляров). А еще в ведении правления СП СССР находились Всесоюзное бюро пропаганды художественной литературы, Иностранная комиссия, ведавшая регулярными выездами писателей за рубеж, и многое другое. Богатейшие возможности имел Литературный фонд СССР, созданный в 1934 году, почти одновременно с СП СССР, для «помощи работникам литературы», ставший со временем мощнейшей материальной базой для «растущих писательских кадров». Литфонд превратился в своеобразную общую копилку, куда стекались отчисления от гонораров. Так Союз писателей стал огромным министерством литературы со своими льготами и привилегиями, домами творчества и поликлиниками, жилыми корпусами. В условиях советской плановой экономики с ее дефицитом и системой распределения (когда трудно было купить, но легче «достать») это служило серьезным подспорьем для творческих людей. Наконец, писательская армия имела и своих литературных генералов, которые ею же и руководили.

Членский билет СП давал многие привилегии, и главной из них было право не ходить на службу, а самому распоряжаться своим временем», – пишет Владимир Войнович. Созвучно ему и мнение совсем другого литератора, Владимира Крупина: «Сегодня вручают билет. Писательский. Это много, конечно. Как паспорт. Как партбилет», – из дневника от 10 марта 1976 года. Другое дело – как потом складывалась судьба писателя, учитывая его творческие амбиции и способности, а главное жизненные цели. Кто-то испытывал неудовлетворение, а иные были счастливы. «Я вижу вокруг столько обойденных и объеденных людей, что боюсь за свою счастливую судьбу и все вижу во сне, как снова оказываюсь в литейном цехе с кувалдой в руках и с полуголодными ребятишками дома», – признавался 10 октября 1966 года Виктор Астафьев.

Чтение книг было популярно до такой степени, что некоторые граждане готовы были пойти на нарушение закона. Книги превратились в объект воровства, о чем свидетельствовали криминальные сводки. Их уносили не только из библиотек. А что творилось в типографиях! При печати собраний сочинений дефицитных авторов впору было выставлять караул, но не почетный, а вооруженный. Известно, что в СССР была такая самобытная форма снабжения граждан дефицитом – вынос с работы всего, что только можно. Так вот, в типографиях тоже были несуны. Но как вынести через проходную «Пикник на обочине» Стругацких или толстенный том Юлиана Семёнова с его эпопей о Штирлице? Делали так: выносили частями, что очень удобно, ибо каждая книга печатается тетрадями, число страниц в которых кратно шестнадцати. Таким образом, распихав тетради по карманам и пазухам, их приносили домой, где вручную переплетали. И книга готова. Пускай не в типографском переплете, а в доморощенном. Это не главное. Самое важное, что и в таком виде можно читать, отдавать друзьям и знакомым, которые уже выстроились в очередь на квартал вперед. Духовная пища!

Порой недостача в тираже достигала довольно весомой цифры. Например, из 100 тысяч экземпляров той или иной книги на склад сдавалось лишь 80 процентов. И потому приходилось изобретать необычные средства борьбы с несунами-книголюбителями. Когда издавалось собрание сочинений в пяти-шести томах, то его разбивали по нескольким типографиям: два первых тома печатали в Первой Образцовой, два вторых – в «Молодой гвардии», последние тома – в «Красном пролетарии». И все для того, чтобы снизить потери. Ведь истинная ценность многотомного собрания в его целостности.

Благим делом считалась и сдача макулатуры. Повышенный спрос на книги приводил к дефициту, а наиболее популярные из них достать было непросто, и потому за книгами охотились, караулили в книжных магазинах, чтобы схватить, как только «выбросят» в продажу что-нибудь интересное. Книги дарили на день рождения (и не только), нередко с дарственными надписями, и это считалось вполне нормальным и даже беспроигрышным подарком. «Книга – лучший подарок» – плакат с такой надписью отнюдь не выглядел издевательством. В очередях за интересными книгами стояли ночами, отмечаясь.

В итоге нашего повествования было бы несправедливым не сказать о том главном обстоятельстве, благодаря которому советские писатели так прекрасно жили и работали. Их повышенное благосостояние было прямым следствием массового увлечения чтением. В СССР читали все и везде. Возможно, что подхлестывало интерес к литературе и отсутствие свободы слова, а также цензура, способствовавшие еще большей привлекательности и сладости «запретного плода». Советские люди удивляли своей любовью к чтению, особенно это бросалось в глаза иностранцам. «Широко известно, что ни в одной стране мира так много не читают, интерес к литературе огромен – я уже не говорю о больших тиражах книг, издаваемых в Советском Союзе», – восхищалась увиденным в СССР в 1961 году французская писательница Натали Саррот (урожденная Наталья Черняк). Вторил ей и Жан Поль Сартр, сказавший, что с трудом представляет в парижском метро столько французов, читающих книги, журналы, газеты. Французский философ посетил СССР в 1965 году.

Кстати, о пьянстве. Если послевоенное злоупотребление спиртными напитками еще можно было оправдать и расценить как следствие перенесенных нечеловеческих испытаний, пережить которые помогала только опустошенная бутылка, то мода на пьянство с развитием оттепели имела уже другие корни, культурологические. Искусствовед Паола Волкова вспоминала: «Сам по себе алкоголизм – омерзительная вещь…, но тогда он был предметом большого шика. Это был стиль времени»{730}. Именно как к стилю «того» времени к этой вредной привычке и надо относиться. И приведенные в этой книге свидетельства лишь подтверждают – какой огромный урон принесло пьянство нашей литературе, сколько прекрасных писателей погубило свой талант либо ушло из жизни до обидного рано по этой причине. И сколько же писательских дневников переполнены скучными и банальными подробностями на эту тему…

Застолья в ЦДЛ назывались у них обедами. Вот запись Александра Гладкова от 14 апреля 1971 года: «Глупо-проведенный день. Лавка (Книжная лавка писателя. – А. В.) и ЦДЛ, где мы уговорились пообедать с Костей Ваншенкиным. Но едва мы сели за стол, как появились Андрей Петрович Старостин, Арий Поляков и еще два кавказца, бывших альпиниста. Сначала я не хочу пить, но А. П. меня втягивает, и я начинаю пить и пиво, и водку, и коньяк. Я дезертировал в изнеможении в 11 часов: они все еще сидели… И не столько я был пьян, сколько зол на глупо проведенный вечер»{729}. Общая проблема многих литераторов – такие вот «глупо» проведенные вечера в ресторанах ЦДЛ, по привычке, которой уже не изменить.